КОЛМОВО В ГОДЫ ОККУПАЦИИ.
ПО ВОСПОМИНАНИЯМ
ОЧЕВИДЦА
Из работ, написанных и изданных за последние десятилетия, по вопросу деятельности нацистов и их пособников на оккупированной территории РСФСР историки выделяют две основные группы: воспоминания непосредственных свидетелей и участников событий, и научные исследования. В предисловии к монографии новгородского ученого-историка , изданной в 2001 г., отмечено, что невозможно всесторонне исследовать ситуацию на оккупированных территориях без ознакомления с устными и неопубликованными воспоминаниями непосредственных участников тех событий.
Мое сообщение построено на основе воспоминаний моей мамы, новгородки Веры Николаевны Федоровой (девичья фамилия Столярова), 1926 г. рождения, проживавшей перед войной в Колмове. Ей пришлось пережить оккупационный режим вместе с матерью, моей бабушкой, Столяровой Ольгой Антоновной. Впечатления от пережитого оказались настолько сильными, что она вновь и вновь возвращается к ним в своих воспоминаниях. Часто повторяясь, каждый раз припоминает какие-то новые детали, называет новые имена. Несколько лет назад я начала делать подробные записи маминых рассказов, со временем уточняя и дополняя их. Предлагаю их вашему вниманию. Думаю, что эти воспоминания могут послужить иллюстрацией и дополнением к научным исследованиям, посвященным этой теме.
Перед войной Колмово представляло собой больничный городок, в котором располагалась Ленинградская областная психиатрическая больница № 1. При больнице было большое подсобное хозяйство: огород, скотный двор. Население, большей частью, составляли работники больницы и их семьи. Это были люди разных национальностей: русские, евреи, поляки, немецкие колонисты, татары.
Мама так вспоминает начало войны. 22 июня 1941 г. Воскресный день, люди отдыхали, окна в домах открыты, у многих было включено радио. Ребята собрались на улице, обсуждая, как проведут выходной. Из дома выбежал Володя Шаров (брат нашего прославленного земляка, Героя Советского ) и закричал: «Война! Сейчас по радио передали!»
В основном жители Колмова, как и Новгорода, перед приходом немцев были эвакуированы. Когда началась эвакуация, по больнице был издан приказ, запрещающий персоналу больницы покидать больных. Некоторые проигнорировали этот приказ и уехали. Мама помнит, что с больными остались врач Ольга Васильевна Передольская, которая впоследствии оказывала жителям оккупированного Новгорода медицинскую помощь, некоторые медсестры, санитарки. Среди них были моя бабушка Ольга Антоновна Столярова, ее сестра Екатерина Антоновна Королькова и брат Алексей Антонович Пензин с женой Марией Николаевной Пензиной. С бабушкой осталась моя мама Вера Николаевна, ей тогда исполнилось пятнадцать лет, с Екатериной Николаевной дочь Екатерина 1922-го года рождения и сын Василий 1926 г. р. У Пен-зиных - сын Саша, 1922 г. р.
Перед эвакуацией была получена зарплата на весь персонал больницы. Деньги тем, кто остался, не выдали, их забрали с собой чиновники, которые уезжали. Эвакуировались на Урал. Ехали колмовчане все в одном составе. Валентина Николаевна Сальникова, мамина сестра, рассказывала, что вначале в дороге понемногу давали денег на продукты своим работникам, а потом перестали. Тетя Валя уехала со своим отцом, моим дедом Соколовским Николаем Ивановичем. Дед не подлежал призыву по возрасту. Вначале он ушел в партизаны, но был ранен и вернулся домой. Они звали с собой маму. Но бабушка плакала, буквально кидалась на землю и просила маму не уезжать. Она боялась ослушаться начальства, да и как сама потом говорила, не могла бросить родное Колмово. Так они остались.
Жители Колмова с отчаянием наблюдали, как по Волхову проплывают баржи с эвакуированными новгородцами. Последнюю баржу разбомбили как раз напротив больницы.2 Маме запомнилась молодая красивая женщина. Осколком ей выбило глаз, но она не только спаслась сама, выплыла, но и спасла своего сына подростка. После войны мама ее встречала в Новгороде.
Первыми в город въехали на мотоциклах каратели с металлическими бляхами на груди. Воплощая на деле расовую теорию, гитлеровцы принялись первым делом за уничтожение душевнобольных. Пациентов психиатрической больницы вывезли за город и уничтожили. Некоторые из них догадывались, что их везут на смерть, и выкрикивали вполне осознанные антифашистские лозунги...
Новгород в результате авианалетов был почти полностью разрушен, Колмово наименее пострадало. В колмовской церкви Успения Пресвятой Богородицы расположился немецкий штаб. В больничных корпусах разместились госпитали для раненых советских военнопленных и отдельно - для раненых фашистов. Оказавшихся на оккупированной территории работников больницы немцы определили на различные работы и в тот, И в другой госпитали. К трудовой повинности были привлечены подростки и дети постарше.
Немецкий госпиталь открылся в здании, где после войны было терапевтическое отделение, это корпус, расположенный ближе к мосту. Мама с подружкой Соней3 работали в нем санитарками. Они пилили дрова, (мальчишки кололи), чистили картошку на кухне для госпиталя, мыли полы, натирая их песком. Когда раненых фашистов из-за Волхова поступало мало, то немцы относились к русским сносно, давали поесть из того, что оставалось на кухне. Но так было не всегда. Маленькие дети толпились у двери кухни, надеясь, что им что-нибудь перепадет из еды. Фашисты же частенько в насмешку выливали им на головы помои. Когда же немцы несли ощутимые потери и раненых привозили много, то немец, видимо, медбрат, русские звали его Бена (искаженное немецкое имя), сердился и, брызгая слюной, кричал: «Вы партизанки! И Соню, и Веру надо повесить на березе!» Жить приходилось в постоянном страхе.
Девушек заставляли перебирать в подвале картофель. Все старались хоть немного клубней припрятать в одежде и унести домой, время было голодное. Мама вспоминает, как Паня Пикалева положила в карманы несколько картофелин, немцы обнаружили это и избили ее в наказание. Врачиха-немка показывала фотографию повешенной девушки- Вали Матвеевой, которая украла у немцев несколько посылочек. Посылки эти им присылали родственники из Германии, и были они чуть больше спичечного коробка. Девушку казнили - повесили, сфотографировали и показывали русским фотоснимки для устрашения. Немка говорила: «Мы, немцы, не любим тех, кто ворует. Украдете, то же будет с вами».
Немецкий госпиталь был переполнен, больничные койки размещались в два яруса, на верхние помещали легкораненых. Раненые фашисты иногда проявляли грубость и жестокость. Случалось девушки, производящие уборку, получали пинки и летели через всю палату. Велика была смертность среди раненых. Зимой трупы немцев складывали в коридоре «кострами» до потолка. Женька, местный мальчишка, приносил домой сапоги с замерзших немецких трупов. Когда его спрашивали, как ему удалось снять сапоги, то он говорил, что вначале ноги отпиливали, а потом уже стаскивали сапоги. Девчонки слушали его со страхом. Немецкое кладбище было у Григоровского переезда, где в настоящее время находится АООТ «Трансвит». На могилах фашисты ставили высокие березовые кресты.
Госпиталь для советских военнопленных располагался в здании бывшего хирургического корпуса, который теперь соединен с новым корпусом стеклянной галереей. Местных мальчишек-подростков немцы заставляли дежурить на крыше - тушить зажигательные бомбы. В правом крыле лежали гражданские тифозные больные. В левом - пленные, привезенные из-под Мясного Бора. Бабушка, Ольга Антоновна Столярова и ее сестра Екатерина Антоновна Королькова работали в госпитале для военнопленных. Пленные были крайне истощены, многие болели дизентерией, от гражданских больных заражались еще и тифом. Кормили их плохо, в основном квашеной капустой, что лишь ухудшало их состояние. Очень много пленных умирало. Бабушка и другие санитарки и медсестры приносили больным солдатикам из дому чего-нибудь поесть. Часто это был просто кусочек хлеба. Но всех накормить не могли, ведь сами жили впроголодь.
Мама с бабушкой жили рядом с хирургическим отделением и видели, как умерших военнопленных носили в покойницкую - деревянный дом, который располагался рядом с церковью. Когда скапливалось много трупов, то за церковью на кладбище взрывали землю и хоронили всех в одну яму. Пленных выводили гулять в больничный сад, который был огорожен деревянным забором. До войны его называли Филистин сад. Видимо, по имени бывшей его владелицы Лидии Филистинской, которая жила в деревянном домике. Вход в дом был со стороны сада.
Помнит мама одну неудачную попытку побега двоих раненых военнопленных. Лейтенант, звали его Василий, и рядовой были схвачены немецким патрулем. Было устроено публичное наказание. Беглецов раздели, уложили на скамьи и избивали ремнями. Всех жителей Колмова обязали присутствовать при этом. Последнее время некоторые новгородцы утверждают, что в Колмово был концентрационный лагерь. Мама говорит, что концлагеря не было, т. е. не было планового уничтожения пленных, не было вышек с охраной и т. д.
Завхоз колмовской больницы татарин Иван Петрович Моногаров отпускал работникам госпиталя паек. На неделю на человека давали полбуханки хлеба с опилками, немного маргарина и сахарного песка. Моногаров был человеком недобрым, язвительным и часто насмехался над теми, кто стоял за продуктами - бросал еду на пол, всячески старался унизить людей. Жена его тоже стояла рядом и посмеивалась. Они-то были сыты.
В подвале госпиталя было оборудовано бомбоубежище, куда кол-мовские жители прятались при авианалетах. Однажды после очередного ночного налета нашей авиации немцы заподозрили, что кто-то из русских подавал летчикам сигналы фонариком. Жителей больничного городка согнали в барак, который имел два выхода. У обеих дверей встали немецкие солдаты с автоматами. Принесли канистры с бензином и объявили людям, что если не признаются, кто сигналил, то всех сожгут заживо. К счастью, тогда все обошлось. Каким-то образом фашистам стало известно, что по Колмову проезжал немецкий мотоциклист, у которого была включена фара, чем он и спровоцировал налет. Людей отпустили.
Ребята в первые месяцы войны ходили с взрослыми на горящие склады в поисках продуктов. Горела пекарня. Она находилась до войны где-то в районе теперешнего завода «Волна». Бабушка маму не пускала, боялась за нее. Но один раз она отправилась с ребятами. Было темно, задыхаясь от дыма, прикрывая рот и нос одеждой, ребята пробрались в горящее помещение пекарни. Леша Малявичев перочинным ножичком протыкал мешки - искал сахарный песок. Нашел, и они с мамой этот мешок дотащили до Колмова. По «большой» дороге, так жители Колмова называли Ленинградское шоссе, тянулись сгорбленные под тяжестью мешков, коробок с продуктами дети, женщины. Люди, предвидя трудные времена, пытались как-то обеспечить свое выживание. Каждый старался взять побольше, но многие, не рассчитав свои силы, бросали часть поклажи по дороге. На обочине встречались коробки с изюмом, отсыпанные из мешков крупа, мука...
Не всегда такие вылазки заканчивались удачно. Обернулся трагедией для ребят очередной поход в горящие склады. Санитар Смородин, парень Костя Егоров и мальчишки Костя Басов (1923 г. р.), Саша Пен-зин (1922 г. р.), Вася Корольков (1926 г. р.), Женя Ковецкий (1925 г. р.) пошли в горящие склады за продуктами. Мимо проезжала немецкая машина, фашисты притормозили: «Русские партизаны!» Ребят погрузили в машину и вывезли за город, где-то в районе пос. Волховский, д. Кречно у реки Питьбы их расстреляли. Один Женя Ковецкий остался жив. Он был маленького роста и очень плакал. Остальные ребята сдерживались. Фашисты дали ему пинка и отпустили, сказав: «Иди к мамке!» Он и рассказал о случившемся, когда вернулся домой. Видимо, трупы ребят сбросили в реку. Труп Саши Пензина прибило к берегу. Его подобрали и похоронили муж с женой, которые жили поблизости. Мужчина взял Сашины перочинный ножик и ботинки. Отец и тетя Екатерина Антоновна позднее узнали его вещи. Они сходили на могилу и откопали труп. Оторвали лоскут от брюк, отстирали и по нему узнали, что это именно Саша. Эти коричневые брюки шила ему мать.
Добытые на горящих складах вещи - посуду, различную домашнюю утварь и кое-что из личных вещей жители оккупированного города ходили менять на продукты в близлежащие деревни. Чаще жители Колмова с этой целью пешком ходили в Поозерье. Такие походы тоже были небезопасны. Довольно часто немецкий патруль задерживал их, изымал продукты, а самих людей на несколько дней помещали в Новгородскую тюрьму. Потом, правда, выпускали.
Маме запомнился один случай. Они с тетушкой (Екатериной Антоновной Корольковой), обменяв вещи на продукты, должны были возвращаться домой. Время было позднее, стояла зима. Санки, на которые были погружены продукты, сломались. Вначале мама пробовала тащить санки за веревку, а тетушка толкала их сзади и сердилась: «Верочка, ты совсем не стараешься». Когда обнаружилась поломка, они решили, было, заночевать в деревне. Но никто их на постой не пустил. Деревенские жители были запуганы. Им под страхом смерти запрещалось оставлять у себя на ночлег кого бы то ни было. Тогда тетушка стала уговаривать одного деревенского мужика, у которого была лошадь, довезти их до города. Но он тоже боялся - время позднее, близок комендантский час, а ведь надо еще возвращаться назад в деревню. Но тетушка уговорила его, пообещав отдать за это самовар и бабушкин полушубок. Мужика оставили ночевать у себя дома, хотя это тоже был большой риск. Немецкий патруль мог заметить лошадь и, обнаружив постороннего мужчину, принять его за партизана. Тогда бы не поздоровилось всей семье, в живых бы никого не оставили. Бабушка потом плакала - жалела и самовар, и шубу. Сами они жили бедно, и вещи эти для них были дорогие.
Немцы, использовали население не только как рабочую силу, например, когда им надо было переправиться через Волхов, сажали с собой в лодки детей и взрослых жителей Колмова, чтобы обезопасить себя при налете советских самолетов, и переплывали через реку в Ан-тоново. Но лодки все равно обстреливались. В Антоново перед войной было какое-то подсобное хозяйство. Урожай овощей в 1941 г. был богатый: крупные помидоры, огурцы. И взрослые, и дети в таких поездках, пользуясь случаем, собирали овощи. Как-то раз, переправившись через реку, шли в поле. Вдруг почуяли резкий характерный запах - в канаве у дороги лежали незарытые трупы наших солдат, сверху лежал лейтенант.
Жители Колмова по-разному относились к оккупантам. Были предатели. Мама помнит, что по доносу были арестованы комендант и молодая женщина, коммунистка (фамилию забыла). Вместе с нею забрали двух ее сыновей. Был арестован дядя Костя Алексеев. Он был беспартийным, и за что его арестовали, было непонятно. Он слыл тихим безобидным человеком, увлекался рыбалкой. Говорили, что тетка Н.6 выдала партизан: Михаила Ивановича Соколовского, маминого дядю, и Владимира Петровича Пикалева. Они ночью пришли в Колмово повидать своих родных. Это было весной 1942 г. Видимо, кто-то донес на них фашистам. Их сразу же арестовали и расстреляли у деревни Жестяная Горка. Родственникам погибших рассказали об этом раненые военнопленные, попавшие в госпиталь из Мясного Бора, которые были очевидцами того, как партизаны сами себе копали могилы. Они просили военнопленных, если те будут в Колмово, передать родным: «Скажите, что мы сами роем себе могилу». У Н. той зимой при налете нашей авиации одного ребенка ранило, другого убило. В тот раз пострадало много детей. Ребята, радуясь первому снегу, играли около барака. Фриду Рабинович ранило в обе ноги. Леше Гагарину оторвало ногу. Одному мальчику оторвало голову. У бабушкиной двоюродной сестры Марии убило сына. Тетя Даша (фамилию мама не помнит) сидела у окна за машинкой, ее убило осколком снаряда. После того, как партизан арестовали, мама как-то встретила эту женщину, на которую падало подозрение, и сказала: «Что же ты доказала крестного?» ( был маминым крестным отцом). На что та ответила: «Я никого не доказывала. А что хорошего сделали партизаны? От своих же дети погибли!»
Алексей Антонович Пензин, бабушкин брат, немцев откровенно презирал и не скрывал этого. Когда случались налеты нашей авиации, он кричал: «Вдарьте, ребята, хорошенько!» Однажды на маминых глазах кто-то из немцев бросил окурок и показал проходившему мимо Алексею Антоновичу - подбери! На что дед ответил непристойным жестом, похлопав себя по штанам, достал пачку своих папирос и демонстративно закурил. Удивительно, но этому ему как-то сошло с рук.
Еще не могу не остановиться на одном событии, которое в семье нашей упоминалось, как что-то само собой разумеющееся и которое получило высокую оценку правительства Израиля спустя более полувека - маминой тете, бабушкиной сестре Екатерине Антоновне Корольковой присвоено посмертно звание «Праведник мира». Когда началась война, Екатерина Антоновна работала санитаркой в психиатрической больнице. Жила она со своими детьми - дочерью Екатериной и сыном Василием в коммунальной квартире, их соседями по кухне была семья Рабиновичей - Эмилия Борисовна, медсестра зубоврачебного кабинета колмовской больницы, ее мать и восьмилетняя дочь ФридаФ..
Колмово постоянно подвергалось жесточайшему обстрелу - из-за Малого Волховца нашими войсками, а со стороны Ленинградского шоссе закрепили зенитные установки испанцы. Дом, в котором жили Рабиновичи и Корольковы, как раз находился под перекрестным огнем. Поэтому они перебрались в одноэтажный деревянный барак, что стоял несколько в стороне, сюда же перешли жить и мама с бабушкой. Зимой 1941 г. Фриду ранило осколками в обе ноги. Ее положили в госпиталь, и это спасло ей жизнь, так как гитлеровские нацисты, расправившись с больными психиатрической больницы, принялись за уничтожение евреев, оставшихся в городе. Всех их, в том числе бабушку и маму Фриды, вывезли в город, где держали под стражей. Один раз ей удалось отпроситься у немцев и навестить Фриду в госпитале. Она умоляла Екатерину Антоновну поухаживать за девочкой, присмотреть за ней. Больше Эмилию Борисовну никто не видел. Ходили слухи, что задержанных евреев уничтожали в машинах, оборудованных газовыми камерами.
Екатерина Антоновна выходила девочку, и из госпиталя забрала Фриду домой. Она воспитывала ее как свою дочь. Иногда, когда Екатерина Антоновна уходила на ночное дежурство, Фрида ночевала у ее сестры, моей бабушки. Их мать Наталья Матвеевна нашла православного батюшку и крестила девочку, дав ей русское имя Люба. Мама вспоминает: иногда по ночам в дверь стучался немецкий патруль с проверкой, тогда Фрида пряталась под кровать. Немцы фонариком освещали комнату и уходили. Однажды, когда мама шла по улице и держала девочку за руку, подошел немецкий солдат и спросил на немецком языке: «Еврейская девочка?» - «Нет, - замирая от страха, ответила мама, - русская». Поверил он или нет, но отпустил.
Наверняка все жители Колмова знали, что Королькова и Столяро-
вы укрывают еврейскую девочку, но никто не донес на них. Правда
Фрида вспоминает, что когда она собирала окурки для наших пленных,
чтобы передать, когда их выведут на прогулку, один из мальчишек го-
ворил: «Отдай по-хорошему, не то скажу немцам, что ты жидовка!» Но
дальше угроз дела не пошло. >
В военные годы многие дети остались без родителей. Нацисты строго следили за тем, чтобы среди усыновленных детей не оказалось евреев. Попытки их спасти таким образом часто заканчивались трагически. Оккупанты расстреливали как детей, так и тех русских усыновителей, которые пытались перевести их на свою фамилию.
В 1943 г. фашисты стали угонять уцелевших новгородцев в Германию и Прибалтику. со своей мамой и Фридой, а также и мои мама с бабушкой оказались в Литве. Там тоже пришлось «хватить лиха». Наталья Матвеевна, моя прабабушка, даже ходила с Фридой по дворам, прося Христа ради корочку хлеба. Но никогда не возникало даже мысли оставить девочку. Сейчас Фрида живет в Израиле, часто звонит маме. В 1999 г. приезжала в Новгород.
Из приведенных фактов можно сделать вывод, что вся деятельность колмовчан на оккупированной территории была направлена на выживание. Люди не впадали в панику, как могли, налаживали свой быт, добывая продукты, помогая друг другу, подчас рискуя ради этого собственной жизнью, жизнью своих близких. Они понимали, что в одиночку выжить еще труднее. Вынужденные работать на немцев, люди в большинстве своем не теряли достоинства. Многие старались помогать советским военнопленным. Были и предатели, но, как всегда в экстремальных ситуациях, высвечивались как лучшие, так и худшие человеческие качества.
