Тема 7. Коммуникативная среда и языковой ареал. Социолингвистические аспекты речевого поведения (стр. 1 )

Тема 7. Коммуникативная среда и языковой ареал. Социолингвистические аспекты речевого поведения.

Понятие коммуникативной среды и его соотношение со смежными понятиями.

Согласно распространенной практике социолингвистических описаний их объектами являются языковые ситуации отдельных стран, реже — более мелких, но также политико-административных единиц. Это упорное стремление оставаться в пределах официальных границ — отнюдь не случайная прихоть исследователей. Изучение языковой ситуации имеет ценность не столько само по себе, сколько в плане практического применения его результатов в программах языкового строительства, а всякая политика, в том числе языковая, действует внутри государственных границ. Ориентация социолингвистических исследований на масштабы и границы государства существенно подкрепляется также традицией изучения языковых ситуаций в странах Старого и Нового Света, где это всегда казалось естественным.

Вопрос, однако, оказывается более сложным, если мы рассматриваем регионы, где политико-административные границы в значительной мере искусственно. Таким регионом является, например, Западная Африка ввиду общеизвестного факта искусственности политических границ расположенных здесь стран, сохраняющих, как правило, конфигурацию прежних колониальных территорий. При этом необходимо иметь ввиду, что европейцы застали Африку не первобытной, а имеющей значительную историю собственной государственности, так что проведение новых искусственных границ, по мнению Ольдерогге, уничтожило прежние политические объединения и разъединило уже сложившиеся этнические группы. И тем не менее, эпоха колониализма не в состоянии была начисто уничтожить все, что складывалось веками. Вновь созданные де юре административные территории оставались де факто разделенными старыми границами традиционно сложившихся и относительно замкнутых этнокультурно-хозяйственных ареалов. Это положение в значительной мере сохраняется и в наше время, и поэтому языковые ситуации практически во всех западноафриканских странах в действительности представляют собой не единой социально-языковое целое, как можно было бы заключить при знакомстве с их «социолингвистическим профилем», а мозаику более мелких этноязыковых ареалов, в границах которых и протекают реальные социолингвистические процессы. Заметим также, что несовпадение этнолингвистических и политических границ, столь очевидное в Западной Африке, наблюдается в различных частях земного шара. В Связи с этим можно напомнить замечание А. Пальяро и В. Беларди о том, что, например, Европа с лингвистической и Европа с политической точек зрения совпадают лишь частично.

Это важнейшее обстоятельство заставляет отказаться при разработке первого яруса социолингвистической типологии от единиц политико-административного деления, и прежде всего — от единицы «государство». Вместо него вводится понятие коммуникативной среды, которая определяется как исторически сложившаяся этносоциоязыковая общность, характеризуемая относительно стабильными и регулярными внутренними коммуникативными связями и определенной территориальной локализованностью. Это понятие впервые в социолингвистике вводится советскими социолингвистами , и в книге «Социолингвистическая типология (Западная Африка)» в 1984 году, хотя идея оперирования более мелкими единицами, чем страна или общество, для социолингвистики вполне тривиальна. Так еще в 60-х годах ХХ века было предложено описывать языковые ситуации с опорой не на отдельные языки в границах государств, а на всю совокупность языковых образований, функционирующих в границах особых культурных областей (ареалов), которые в предельном случае могут соответствовать отдельному государству.

Понятие коммуникативная среда, однако, существенно отличается от таких внешне аналогичных понятий, как «социальная среда» или «языковая общность», причем отличается не только терминологически, хотя в данном случае и этот момент является существенным. Следует, впрочем, отметить, что среди различных определений подобных единиц наиболее удачным и глубоким представляется определение языковой общности у Дж. Гамперца, который, кстати, попытался обрисовать и некоторые ее типы: «Мы определим ее как социальную группу, одноязычную или многоязычную, единство которой поддерживается частотой различных типов социального взаимодействия и которая отграничена от окружающих областей слабостью своих связей с ними. В зависимости от уровня абстракции, которого мы хотим достичь, языковые общности могут состоять из небольших групп, члены которых связаны личными контактами, или распространяться на значительные территории.» Как легко заметить, определение коммуникативной среды отчасти перекликается с этим определением, но чем заметнее паралллелизм, тем легче показать их существенные различия.

Прежде всего понятие коммуникативной среды не может быть сведено к понятию социальной группы, лежащему в основе дефиниции Гамперца. Это понятие является собственно социологическим и потому не может механически переноситься в лингвистику. При всех различиях в понимании социальной группы — как объединения людей то ли на основе общности культурных систем и моделей, то ли на основе целевого взаимодействия — общим для них является акцентирование чисто социальных признаков, не имеющих обязательной соотнесенности с территориальными, этническими и языковыми характеристиками. Если обобщить различные определения социальной группы, то можно выделить следующие признаки, используемые в качестве дефиниционных характеристик: 1) непосредственное взаимодействие двух и более индивидуумов, 2) наличие у них относительно ясной цели, 3) наличие совместно установленных норм и 4) относительно развитые структуры.

Отдельные компоненты этого определения, соответствующим образом переосмысленные, могли бы применяться и к коммуникативной среде, однако в строго м смысле этого слова, коммуникативная среда не совпадает с социальной группой. Коммуникативная среда шире социальной группы в том смысле, что что она может члениться на ряд социальных групп, и одновременно коммуникативная среда конкретнее, чем социальная группа, в том смысле, что она не является срезом со всего общества, а имеет определенные границы и определенное этноязыковое наполнение. Если придавать терминологическую значимость разграничению «общества» и «населения», то коммуникативная среда представляет собой в первую очередь фрагмент населения с его базовыми этноязыковыми характеристиками, на которые могут накладываться признаки, связанные с различиями социальных группировок и стратификаций. Выражением «могут накладываться» подчеркивается, что социальная дифференциация населения носит случайный или спорадический характер. Речь идет лишь о разграничении этнического и социального и о степени существенности того и другого в каждом конкретном случае.

Здесь же отметим, что коммуникативная среда в равной мере несводима и к этнической общности, определяемой через признаки общности территории, единого языка или диалекта, большого сходства материальной и духовной культуры. Отметим, что при сравнении и типологизации этнических общностей целесообразно различать сходства в культуре, обусловленные взаимной культурной инфильтрацией, и сходства, обусловленные единой для данных культур экосферой. Если, например, два этноса обитают на территории, где нет ничего, кроме глины и тростника, то ясно, что их жилища будут строиться из глины и тростника. Такие общие черты материальной культуры этнологически неинформативны, но, скажем, архитектурные черты, принадлежащие к области, промежуточной между собственно технологической и собственно духовной (в частности, художественной) культурой, могут служить типологическими признаками, идентичность которых указывает либо на первичную генетическую общность культуры, либо на вторичную общность, возникшую в результате конвергентного развития двух культур.

Таким образом, определение коммуникативной среды, в отличие от определения этнической общности не предполагает никаких ограничений относительно ее этнической гетерогенности, ми тем самым отпадает презумпция ее культурного и языкового единообразия. Границами коммуникативной среды не являются ни границы той или иной этнической общности, ни ни границы распространения языка. Коммуникативные среды выделяются лишь по степени интенсивности внутренних коммуникативных связей, характерных для определенных ареалов, из которых складывается общая коммуникативная картина страны или географической области.

По изложенным соображениям в определении коммуникативной среды отсутствует признак «социального взаимодействия», играющий важную роль в определении языковой общности Гамперца. Этот признак является основным при выделении социальных групп, однако, он теряет свою определенность при экстраполяции его в лингвистический контекст. Критикуя понятие «языковая общность», ряд исследователей настаивает на различении, с одной стороны, языковых и речевых коллективов и, с другой стороны, языковых и речевых общностей. Полезность такого разграничения не вызывает сомнения, и в связи с этим можно указать на определенный параллелизм понятий «коммуникативная среда» и «языковой (речевой) коллектив», понимаемый как совокупность людей, выделяемая «на основе социально-коммуникативных связей». Весьма близким к обсуждаемому понятию коллектива в лингвистическом контексте пользовался еще в 1929 году , говоря о необходимости изучать эволюцию языка в связи с эволюцией коллектива, причем в связи не только с его культурными характеристиками, но и с «кооперативной деятельностью этого коллектива, обуславливающей как экстенсивность (притом и в территориальном, и в социально-групповом направлениях), так и интенсивность языкового общения как для всего данного коллектива, так и для группировок внутри него». Обращает на себя внимание акцентирование коммуникативной характеристики коллектива, что делает эту социологическую единицу лингвистически значимой. Вместе с тем, и в этом случае коммуникативная среда не может быть отождествлена ни с языковым, ни с речевым коллективом, для которых характерно соответственно либо единство языковых признаков (инвентаря) либо единообразие употребления языковых единиц в речи. Понятие коллектива, даже в сопровождении определения «языковой», остается в значительной мере социологически ориентированным, так как оно покоится на признаке социального взаимодействия индивидуумов, «в том числе взаимодействия коммуникативного». Для понятия «коммуникативная среда» же степень коммуникативного взаимодействия является признаком не «в том числе», а «в особенности».

Такое акцентирование коммуникативных связей, цементирующих коммуникативную среду, не означает игнорирования собственно социального взаимодействия. Само собой разумеется, что коммуникация невозможна без такого взаимодействия, поскольку она является его вербальным выражением. Однако при определении коммуникативной среды мы делаем упор на ее коммуникативной спаянности, полагая, что задачей лингвистики вообще, а социолингвистики в частности является описание и моделирование именно вербальных форм поведения и взаимодействия человеческих коллективов, разумеется с учетом всех сопутствующих экстралингвистических факторов.

И еще одно немаловажное отличи коммуникативной среды от таких единиц, как социальная группа, коллектив, общность, заслуживает упоминания, поскольку оно подтверждает правомерность выделения коммуникативного признака в качестве ведущего. Коммуникативная среда в отличие от перечисленных единиц формируется не в рамках общества, а в рамках населения. Необходимо помнить, что понятие «коммуникативная среда» вводится не как социологическое, а как социолингвистическое. Поэтому вся проблематика, которой мы намерены заниматься, вращается не вокруг оси «личность — общество», а вокруг оси «этническая группа — язык». И если коллектив или общность не могут состоять ни из кого как из отдельных индивидуумов, то коммуникативная среда состоит непосредственно состоит не из отдельных лиц, а из этнических (или, если угодно, этносоциальных ) блоков, хотя, конечно, коммуникативные закономерности каждой данной коммуникативной среды непосредственно наблюдаемы лишь на уровне личностного контактирования. Любая коммуникативная среда может рассматриваться и под социологическим углом зрения, и тогда она будет представлена в виде совокупности социальных коллективов (групп, общностей); при решении определенных задач такой подход становится социолингвистически релевантным.

, вводя понятия языкового и речевого коллектива, подчеркивает отсутствие взаимно однозначных соответствий между ними и такими понятиями, как нация, народность, этническая группа. Вместе с тем, стремление сделать эти понятия универсальными заставляет его признать, что речевой коллектив может совпадать и с этносоциологическими единицами (клан, племя, общество). С другой стороны, в качесте примера языковых коллективов он приводит коллективы носителей языка, диалекта, говора, и в этом случае, очевидно, критерий выделения языкового коллектива оказывается чисто лингвистическим, поскольку его границы автоматически совпадают с границами того или иного идиома. В этом последнем смысле языковой коллектив может непосредственно соотноситься с коммуникативной средой как ее часть; в предельном случае коммуникативная среда может состоять из одного такого коллектива, который автоматически соответствует той или иной этнологической единице (этническая группа, племя, клан). Таким образом, понятие языкового и речевого коллектива могут легко интерпретироваться и в этнолингвистических терминах, а тем самым становятся факультативными при описании тех особых этноязыковых ареалов, которые мы называем коммуникативными средами. Основным и первичным для коммуникативной среды как социолингвистического феномена является, таким образом, не факт социального взаимодействия индивидуумов, а наличие особых коммуникативных отношений между блоками, составляющими коммуникативную среду.

Из сказанного нетрудно заметить, что понятию коммуникативной среды придается ареальное осмысление, поскольку в отличие от социальных группировок факт ее территориальной определимости имеет безусловно существенное значение. Такое понимание коммуникативной среды вызывает ассоциации с другим, хорошо известным в лингвистике, понятием - «языковой союз». Эти образования, однако, принципиально различны, несмотря на такие вроде бы общие признаки, как ареальная локализованность и наличие более тесных эндоцентрических связей. Сущностью языкового союза как особого типа группировок языков является наличие «благоприобретенных сходств в структуре двух или нескольких смежных языков, равнобежные преобразования самостоятельных языковых систем». Понятие же коммуникативной среды не предполагает вхождение в нее того или иного языка в целом (как частный случай это справедливо, впрочем, и для языкового союза), ни тем более, «равнобежного преобразования» структур представленных в коммуникативной среде языков, хотя возможность подобного преобразования не исключается. Точно также как границы коммуникативной среды не совпадают непременно с границами этнических единиц, они не совпадают и с границами языков.. Эти совпадения возможны, но их наличие не входит в дефиниционную презумпцию. Границы коммуникативной среды, как правило, накладываются на этноязыковые границы, пересекая их, и поскольку конкретные коммуникативные среды выделяются не по структурно-языковым (лингвистическим), а по коммуникативным (социолингвистическим) признакам, одна и та же лингвогеографическая территория не может входить в разные коммуникативные среды. В этом состоит коренное отличие коммуникативной среды от таких лингвогеографических объединений, как диалектные зоны, которые выделяются по комплексам структурных признаков, также могут пересекать границы первичных единиц — диалектов и наречий, но при этом могут допускать и взаимное пересечение.

В связи с вопросом о границах коммуникативной среды необходимо сделать еще одно замечание. Когда мы говорим, что для каждой коммуникативной среды призжнак территориальной определимости имеет кардинальное значение, это не следует понимать в том смысле, что во всех случаях границы коммуникативной среды должны получить четкое топографическое выражение. Эти границы могут быть физически реальными (река или горный массив), но могут быть и весьма относительными, образуя не столько четкий рубеж, сколько размытую полосу затухания коммуникативного притяжения, исходящего из центра коммуникативной среды. Чем обширнее ареал, охватываемый данной коммуникативной средой, тем заметнее будет различие в степени коммуникативной спаянности между ее центром и периферией.

Кроме того, следует учитывать, что презумпция коммуникативной непрерывности, лежащая в основе определения и выделения коммуникативных сред, имеет ввиду не абсолютную, а относительную непрерывность. Внутри любой коммуникативной среды могут выделяться более дробные подсреды, которые либо существуют реально (например, номадные стоянки или городские поселения), либо вычленяются нами искусственно в тех или иных исследовательских целях (например, коммуникативные среды отдельного княжества, города, квартала). По мере дробления исходной коммуникативной среды мы можем получить микроединицы, для которых признак территориальных границ становится нерелевантным; так можно говорить о микросреде конкретного рынка, учебного заведения и т. п. Во всех этих случаях, однако, сужение ракурса исследования приводит нас в область микросоциолингвистики, где понятие коммуникативной среды в определенном выше смысле оказывается избыточным и уступает место понятию социальной группы как единицы, более отвечающей данному уровню описания.

В этом случае более Экономным и эффективным может оказаться понятие коммуникативной общности. Это не означает, что коммуникативная среда автоматически трансформируется в коммуникативную общность: данные единицы являются результатом различных сечений и непосредственно несводимы друг к другу. Несмотря на их терминологическое сходство, они также различны, как различны понятия коммуникативной среды и социальной группы. Коммуникативная общность трактуется как прямой социолингвистический аналог социологического понятия группы, в результате чего вполне естественно замечание авторов, что человек может принадлежать одновременно к нескольким коммуникативным общностям, подобно тому, как он принадлежит к нескольким социальным группам. Применительно к понятию коммуникативной среды такого замечания сделать нельзя, как нельзя сказать о человеке, что он проживает одновременно в нескольких местностях (ну, вообще говоря, можно, но такие случаи редки).В отличие от коммуникативной общности коммуникативная среда не ориентирована на ролевую стратификацию общества; последняя присутствует в ней, но не является ее абсолютной детерминантой. В каждом конкретном случае необходимо исходить из характера и степени стратифицированности коммуникативной среды с учетом реального соотношения ее этнических и социальных компонентов.

Проблема социальной дифференциации языка в современной лингвистике

Социальную дифференциацию языка многие исследователи считают наиболее отчетливой формой связи между языком и обществом. Поэтому, например, считал задачу изучения социальной дифференциации языка одной из двух главных задач, стоящих перед социолингвистикой (вторая, органически связанная с первой, — изучение социально обусловленного развития языка.

Проблема социальной дифференциации языка имеет давнюю традицию в мировой лингвистике. Она берет свое начало с известного тезиса де Куртенэ о «горизонтальном» (= территориальном) и «вертикальном» (= собственно социальном) членении языка. Социальному расслоению языка уделяли внимание представители французской социологической школы в языкознании (А. Мейе и его ученики), Ж. Вандриес, Ш. Балли, А. Сешэ, а также В. Матезиус, Б. Гавранек (Чехословакия), Э. Сепир (США), Дж. Фёрс (Великобритания) и др. Значителен вклад в изучение этой проблемы отечественных ученых - , , .

Для освещения проблемы социальной дифференциации языка в работах конца XX - начала XXI в. характерны следующие особенности.

1. Отказ от широко распространенного в прошлом прямолинейного взгляда на дифференциацию языка в связи с социальным расслоением общества: согласно этому взгляду, расслоение общества на классы прямо ведет к формированию классовых диалектов и «языков». Более убедительной и в настоящее время разделяемой большинством лингвистов представляется точка зрения, согласно которой природа и характер отношений между структурой общества и социальной структурой языка весьма сложны. В социальной дифференциации языка получает отражение не только и, может быть, даже не столько современное состояние общества, сколько предшествующие его состояния, характерные особенности его структуры и изменений этой структуры в прошлом, на разных этапах развития данного общества.

Надо сказать, что отказ от прямолинейности в трактовке проблемы социальной дифференциации языка иногда и до сих пор осуществляется чисто декларативно, в описании же конкретных социально-языковых связей подчас проявляется вульгарно-социологический подход к интерпретации этих связей. Так, с рассматриваемой точки зрения явным анахронизмом представляется теория «языкового дефицита», получившая широкую известность в странах Западной Европы и в США. Эта теория напрямую соотносит так называемый ограниченный языковой код с низшими слоями общества, а разработанный код - с высшим и средним классами. Как убедительно, с привлечением экспериментального материала показал У. Лабов, в использовании более или менее разработанных языковых кодов существенную роль играют не только социальные различия между говорящими, разность их культурного уровня, уровня образования и т. п., но и те условия, в которых происходит реализация различных языковых кодов. Изучая группы подростков-негров, принадлежащих к низшим слоям современного американского общества, он установил, что в естественных коммуникативных условиях - главным образом, при внутригрупповом общении - речь подростков весьма гибка и разнообразна. С другой стороны, подростки из обеспеченных, культурных семей не всегда прибегают к разнообразным речевым средствам; например, в семейных ситуациях, в разговорах с родителями, с учителями они пользуются однообразным словарем и ограниченным набором синтаксических конструкций.

В большинстве современных социолингвистических исследований проблема социальной дифференциации языка изучается с преимущественным вниманием к таким языковым образованиям, существование которых определяется в конечном счете различиями в собственно социальных, профессиональных, образовательных, культурных и некоторых других «приобретенных» характеристиках говорящих.

Вместе с тем отмечается одна важная черта, свойственная социальной дифференциации многих языков в современных условиях: «...возникает новая структура социальной дифференциации языка, в которой многие издавна используемые категории наполняются новым содержанием. Вместо традиционно противопоставлявшихся друг другу социальных и территориальных диалектов... формируются новые образования, лежащие на пересечении социальных и несоциальных измерений, - социально-территориальные, этносоциальные, социально-демографические и др. диалекты; в качестве одного из примеров превращения территориального диалекта в диалект этносоциальный можно привести так называемый Black English - диалект американских негров.

С отказом от прямолинейной трактовки проблемы социальной дифференциации языка и признанием сложности социально-языковых связей сопряжена другая особенность разработки указанной проблемы в современном языкознании: при общей тенденции к выявлению системных связей между языком и обществом социолингвисты указывают на механистичность и априоризм такого подхода к изучению этой проблемы, который декларирует полную изоморфность социальной структуры языка и структуры обслуживаемого им общества.

Преувеличенное (и потому неправильное) представление об изоморфности языковой и социальной структур в определенной мере объясняется отсутствием вплоть до середины 60-х годов XX в. эмпирических социолингвистических исследований: в трактовке социально-языковых связей преобладал умозрительный подход. С появлением работ, опирающихся на значительный по объему и достаточно надежный языковой и социальный материал, шаткость теории изоморфизма стала более очевидной.

Как показывают эти исследования, социальное достаточно сложно трансформировано в языке, вследствие чего социальной структуре языка и структуре речевого поведения людей в обществе присущи специфические черты, которые хотя и обусловлены социальной природой языка, но не находят себе прямых аналогий в социальной структуре общества. Таковы, например, типы варьирования средств языка, зависящие от двух классов переменных - от социальных характеристик говорящих и от условий речи (соответственно — социальная и ситуативно-стилистическая вариативность, по Лабову.

Даже в тех случаях, когда социальные факторы выступают в качестве более или менее жестких детерминантов речевого поведения, между этими факторами, с одной стороны, и обусловливаемой ими языковой вариативностью - с другой, не наблюдается взаимно-однозначного соответствия. Например, структура ролевых отношений в значительной мере обусловливает выбор говорящими функциональных стилей языка, однако дифференциации социальных ролей нет полного соответствия в дифференциации языка на функциональные стили: с одной стороны, разные социальные роли могут исполняться с использованием средств одного и того же функционального стиля, а с другой — разные функционально-стилистические средства могут активизироваться при «проигрывании» одной социальной роли. Кроме того, механизм изменения стилистического рисунка речи не адекватен механизму изменения ролевой структуры речевого общения: ослабление социального контроля над ролевым поведением может не приводить к снятию контроля нормативно-языкового (например, смена роли с официальной на обиходную - скажем, роли начальника на роль отца — может не изменять установки говорящего использовать строго нормативные средства языка).

Для разработки проблемы социальной дифференциации языка в современной лингвистике характерен более широкий, чем прежде (в первой половине XX в.), взгляд на эту проблему. Она начинает рассматриваться в контексте общей проблематики варьирования средств языка (которое может обусловливаться как социальными, так и внутриязыковыми причинами), в том числе и таких средств, которые принадлежат к гомогенным языковым образованиям, каким является, например, в общепринятом представлении литературный язык.

Некоторые исследователи говорят об уже сформировавшейся теории языкового варьирования, которая описывает различного рода колебания в языке и в его использовании. Плодотворная разработка этой теории ставит вопрос о необходимости включения в лингвистическое описание компонента, содержащего сведения о вариативности языковых единиц. В непосредственную связь с таким аспектом изучения социальной дифференциации языка можно поставить и все более настойчивые попытки отказаться от слишком «жесткого», опирающегося исключительно на социальные критерии подхода к расслоению языка на различные подсистемы, и привлечь для решения этой проблемы функционально-стилистическую варьируемость языковых образований. В ряде работ последняя рассматривается именно как один из видов социальной дифференциации языка.

Такие социальные категории, как статус, престиж, социальная роль, некоторые исследователи рассматривают в качестве факторов, влияющих на стилистическое варьирование языка. Например, Й. Краус положил в основу предложенной им классификации именно эти категории при исследовании стилеобразующих факторов, среди которых он различает: 1) связанные с характером языковых сообщений и их функцией, 2) связанные с ориентацией говорящего на слушающего и 3) связанные с оценкой личности говорящего. Внимание к фигуре говорящего как к одному из основных факторов, обусловливающих варьирование речи, выделение различных типов говорящего в зависимости от социальных и ситуативных признаков характерно для ряда исследований в области стилистики.

Таким образом, для изучения проблемы социальной дифференциации языка в последней трети XX в. характерны два основных подхода - традиционный, опирающийся лишь на социальную стратификацию общества, обслуживаемого данным языком, и более новый, учитывающий, помимо собственно социальных факторов, факторы ситуативные и стилистические, а также статусные и ролевые характеристики носителей языка как участников тех или иных коммуникативных актов. Первый подход дает нам своего рода статическую картину социального расслоения данного языка на определенные подсистемы вне зависимости от условий и характера функционирования каждой из выделенных подсистем в процессе речевой коммуникации. Второй подход позволяет видеть социально дифференцированный язык в динамике его функционирования, и поэтому он может быть назван динамическим.

При статическом подходе мы жестко делим носителей национального языка на группы в зависимости от того, какой подсистемой этого языка они пользуются (носители диалекта, носители просторечия, носители литературного языка и т. д.). При динамическом подходе одни и те же группы носителей языка могут характеризоваться использованием в их речи средств разных языковых подсистем - в зависимости от социальных и ситуативных параметров коммуникативного акта.

Ограничения на такого рода использование накладывает языковая компетенция индивида: если он не владеет данной подсистемой, то средства ее, естественно, оказываются вне сферы его речевой деятельности. Однако в современных условиях границы между подсистемами развитых национальных языков становятся все более зыбкими, и в этих условиях можно говорить о той или иной степени полиглоссии, характерной для большинства носителей языка. Как писал Р. Якобсон, «любой общий код многоформен и является иерархической совокупностью различных субкодов, свободно избираемых говорящими в зависимости от функции сообщения, адресата и отношений между собеседниками».

Тот факт, что между подсистемами размываются границы (ранее бывшие вполне определенными), что эти подсистемы как бы «перетекают» одна в другую, не означает, однако, что традиционная схема социальной дифференциации языка неверна. Она приобретает качественно иной вид: наряду с основными подсистемами в ней необходимо предусмотреть подсистемы дополнительные, промежуточные по своей природе, - полудиалекты, интердиалекты, интержаргоны и т. п., в которых объединяются черты, скажем, территориального диалекта и городского просторечия, социального жаргона и устной формы литературного языка и т. д. Петербургский исследователь выделяет такую промежуточную (между литературным языком и территориальным диалектом) форму, как региолект: речь жителей небольших и средних городов одного региона, находящегося в окружении местных диалектов.

Кроме того, сами социальные различия начинают характеризовать в большей степени использование языковых единиц, а не их набор. В использовании же языковых средств существенными оказываются как социальные характеристики говорящего - например, его возраст, пол, уровень образования и культуры, профессия и др., - так и соответствующие характеристики адресата, а также отношения между говорящим и адресатом, тип коммуникативной ситуации и цель речевого акта и ряд других обстоятельств, в той или иной степени являющихся социальными.

Наиболее существенное влияние на использование языковых средств оказывают такие динамические социальные факторы, как социальная роль (говорящего и адресата) и вхождение индивида в так называемые малые социальные группы.

Как известно, социальные роли могут быть обусловлены как постоянными или долговременными характеристиками человека - его полом, возрастом, положением в семье и в обществе, профессией (таковы, например, роли мужа, отца, начальника, сослуживца, кондуктора и т. п.), - так и переменными, которые определяются свойствами ситуации: таковы, например, роли пассажира, покупателя, пациента и др.

Роли, связанные с постоянными или долговременными характеристиками, накладывают отпечаток на поведение и даже на образ жизни человека, «оказывают заметное влияние на его личные качества (его ценностные ориентации, мотивы его деятельности, его отношение к другим людям)». Сказываются они и в речи; ср. расхожие «квалифицирующие» определения вроде таких: говорит, как учитель; хорошо поставленным актерским голосом; начальственный окрик; оставь свой прокурорский тон; кричит, как базарная торговка, и т. п.

Исполнение одних и тех же ситуативных ролей (пациента, покупателя и др.), скажем, студентом и домохозяйкой, столяром и учителем математики различно: хотя данная ситуация (например, купля-продажа, прием у врача) предъявляет к ее участникам определенные требования, ролевое поведение каждого из участников бывает обусловлено их постоянными или долговременными социальными характеристиками, их профессиональным или служебным статусом.

Многие роли, характерные для данного общества, имеют специальные обозначения в языке: отец, жена, сын, дочь, брат, сестра, одноклассник, сосед, учитель, покупатель, пациент, пассажир, председатель собрания, член парламента, судья, посетитель, клиент и т. п. Все взрослые члены данного общества более или менее хорошо знают, чего ожидать от человека при исполнении им каждой из подобных ролей, так что даже простое произнесение имени роли обычно вызывает в сознании говорящего или адресата представление о комплексе свойственных этой роли прав и обязанностей.

Представления о типичном исполнении той или иной роли складываются в стереотипы; они составляют неотъемлемую часть ролевого поведения. Стереотипы формируются на основе опыта, частой повторяемости ролевых признаков, характеризующих поведение, манеру говорить, двигаться, одеваться и т. п.

Пары социальных ролей - наиболее типичная форма ролевого взаимодействия людей (хотя нередки ситуации, когда человек при исполнении определенной социальной роли взаимодействует не с одним ролевым партнером, а с множеством: ср., например, ситуации «лектор - аудитория», «священник - прихожане церкви» и т. п..). Соотношение ролей в таких парах моет быть трояким;

1)роль первого участника ситуации (X) выше роли второго участника (Y) ситуации: Р (X) > Р (Y);

2) роль первого участника ситуации (X) ниже роли второго участника (Y) ситуации: Р (X) < Р (Y);

3) роли участников ситуации равны: Р (X) = Р (Y). Социальная роль Х-а выше социальной роли Y-a тогда, когда в некоторой группе или в ситуации общения Y зависим от Х-а; и наоборот: социальная роль Х-а ниже социальной роли У-а, если в некоторой группе или в ситуации общения X зависим от У-а. При отсутствии зависимости говорят о равенстве социальных ролей членов группы или участников ситуации.

В соответствии с типами ролевых отношений все ситуации общения можно подразделить на симметричные и асимметричные.

Исполнение человеком различных социальных ролей как в симметричных, так и в асимметричных ситуациях отличается некоторыми закономерностями. Такие закономерности характеризуют и речевой аспект ролевого поведения. Сформулируем некоторые из них:

- (1) исполнение определенной роли требует использования определенных языковых средств, ожидаемых партнером по ролевому взаимодействию и окружающими людьми; нарушение этих ожиданий ведет к тому, что ролевой партнер или окружающие оценивают речь данного лица как неуместную, как противоречащую нормам языка или нормам человеческого общения, общепринятым правилам этикета и т. п.;

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах: 1 2 3