Региональный национализм в Европе[1].

Les nationalismes régionaux en Europe.

Béatrice Giblin

превод Владимир Солодов

Чем можно объяснить такое название Региональный национализм в Европе?

Соединение двух этих терминов в одном словосочетании представляет собой некий парадокс: национализм подразумевает обострённое чувство национальной идентичности, сильную привязанность к данной национальной общности. При этом национализм оценивается в очень положительном ключе, если речь идёт о борьбе за национальное освобождение, и в резко отрицательном, когда под ним подразумевается приоритет по сравнению с другими народами. «Национализм» логичнее сочетается со словом «государство», чем «регион», тем более, что «регион» мы будем рассматривать в значении составной части государства-нации. По сути, мы могли бы озаглавить статью «регион-нация», что позволило бы устранить негативные ассоциации, связанные с термином «национализм» и однозначно показать, что предметом рассмотрения являются отдельные нации в рамках государств, которые вписаны определённым образом в административно-региональную систему и которые совсем не всегда претендуют на формирование независимого государства. Конечно, мы не можем сказать этого про националистски настроенных басков, корсиканцев, фламандцев и шотландцев, которые стремятся к достижению независимости. Даже если на сегодняшний день мы можем характеризовать соответствующие регионы как регионы-нации, то непонятно, насколько долго сохранится такая ситуация. Достаточно вспомнить пример из истории XIX века, когда Европа уже столкнулась с такого рода проблемами (историки назвали этот феномен «движением национальностей»). Тогда речь шла о регионах-нациях в составе империи Габсбургов, которые приобрели статус государств-наций. Другое дело, что геополитическая ситуация того периода – развал Австро-венгерской империи – была очень специфична.

Любой анализ будущего состояния Европы должен учитывать сложившуюся новую геополитическую ситуацию, в которой старые государства, считающие себя государствами-нациями, столкнулись с новой волной националистических настроений, которые могут рано или поздно привести к совершенно иной политической системе. Например, Бельгия и Испания де-факто превратились уже в федеративные государства, причём по всему похоже, что точка равновесия ещё не найдена. Надо ли смириться с раздроблением некоторых государств и, как следствие, усложнением и без того сложного и запутанного в геополитическом смысле Евросоюза? Станем ли мы свидетелями зарождения и развития новых националистических движений в рамках существующих государств, для появления или возрождения которых Евросоюз представляет благодатную почву?

Действительно, очевидно, что после ратификации договора Маастрихта (Maasrtricht) и превращения Европейского сообщества в Евросоюз развитие регионального национализма усилилось. Так было, например, с Шотландией, где независимость уже не воспринимается как нечто невозможное; то же самое имеет место и во Фландрии, хотя там ещё не разрешён вопрос с Брюсселем, франкоговорящей столицей Фландрии. Точно так же националистски настроенные корсиканцы, до сих пор враждебно настроенные по отношению к созданию единой Европы из-за страха перед либерализмом «без границ»[2], теперь ярые приверженцы Евросоюза с тем, правда, условием, что один из членов их Региональной Ассамблеи[3] станет вице-президентом комиссии по Вопросам Европы.

В свете перехода на единую валюту, проектов общей внешней политики, а также перспектив, хотя и достаточно отдалённых, проведения единой оборонной политики независимость выглядит уже более реалистично: все важные вопросы в любом случае будут решаться уже не на уровне отдельных государств, а всего Евросоюза. Евросоюз занимает всё более значимое место в решении вопросов национальностей, и в этом некоторые видят удар по престижу государства, которое уже не может справиться само со своими базовыми функциями. После решения вопроса с единой валютой Каталония, Страна Басков и Фландрия уже включены в зону Евро; для шотландцев же это возможность вступить в неё быстрее, чем, оставаясь в составе Великобритании, тем более что хорошее состояние экономики позволит Шотландии без труда удовлетворить пресловутые требования соответствия общему уровню.

Другой фактор, который способствовал укреплению регионального национализма, связан с тем, что сегодня эти процессы протекают в демократических государствах с широкой свободой волеизъявления. Это, с одной стороны, привело к усилению националистических тенденций, а с другой – позволило избежать силовых столкновений и достичь определённого компромисса, правда, за серьёзным исключением басков, корсиканцев и ирландцев Ольстера.

В некотором роде это беспроигрышная независимость, так как даже если политические лидеры движений не достигнут всех поставленных целей, они могут не брать на себя всю политическую ответственность за это: Евросоюз должен заниматься всеми членами, а его члены должны считаться с интересами других и идти на уступки. Поэтому ситуация, когда не все цели достигаются, будет воспринята как нормальная.

Кроме того, создание единой Европы вовсе не означает уменьшения количества наций, а наоборот, скорее его увеличение. Тем не менее, некоторые заявляют, что усиление Евросоюза означает выход за пределы государства-нации, создание более широкого и открытого объединения, которое означает, помимо всего прочего, конец националистических отклонений. И если европейцы остаются сильно привязанными к своей нации, это – национализм в хорошем смысле слова, лишённый идеи доминирования над соседними нациями, стремящийся к открытости и уважению прав окружающих. Иными словами, политически корректный национализм представляет собой очень удобную позицию, если государства-нации будут рано или поздно отодвинуты на второй план. Это соответствует настроениям интеллигенции и политических элит, проевропейски настроенных, как правого толка, так и левого. Они всё более решительно затрагивают в своём дискурсе такие темы, как региональная автономия, защита регионального своеобразия. С одной стороны, это соответствует интересам всё большей части их электората, а с другой – позволяет избежать роста популярности партий регионалистов.

По поводу ответственности Европы за пробуждение регионального национализма. Многие упрекают Европейскую концепцию в сознательном ослаблении современных государств-наций, которые воспринимаются ею как препятствия на пути реализации своей миссии – укреплении Евросоюза. Тем не менее, рост политической власти регионов является совсем не только результатом политики Брюсселя, роль самих государств в этом вопросе очень велика. Напомним, что региональная европейская политика была инициирована не Комиссией, а государствами-членами.

Сообщество проводит политику поддержки регионов, начиная с 1975 года, когда был создан Европейский фонд экономического развития регионов (FEDER). Создание этой организации было политическим компромиссом, который позволил компенсировать Великобритании её участие в европейском бюджете. Вот почему размеры помощи регионам оговариваются напрямую со странами, которые и распределяют их впоследствии по регионам. Во время президентства Жака Делора (Jacques Delors), инициатора Единого акта, региональная европейская политика достигла большего размаха, опять-таки по просьбе ряда стран. Действительно, наиболее бедные страны Сообщества, Греция, Испания и Португалия, требовали экономической помощи для подготовки к единому европейскому рынку. За период с 1989 по 1993 гг. было распределено 64 млрд. экю ежегодно. В то же время, были проведены реформы для повышения эффективности этой помощи, поощрения многосторонних договоров для некоторых проектов, более чёткого обозначения областей, которым оказывается помощь, установления ясных критериев для кандидатов. Но механизмы оценки всё ещё не разработаны, а страны сохраняют монополию на процесс распределения помощи, то есть ни один регион не может получить финансирование напрямую из европейского бюджета. Более того, для стимулирования государств и территориальных сообществ Европейская комиссия никогда не финансирует проект целиком, всегда выступая лишь партнёром.

С принятием договора Маастрихта (Maastricht) Евросоюз стал отстаивать необходимость усиления региональной политики. Чтобы удовлетворить пресловутые требования соответствия общему уровню Комиссия и Евросоюз решили увеличить размер помощи в Европе: структурным региональным фондам было выделено 141 млрд. экю (), или 30 % бюджета сообщества. Эта европейская манна, несомненно, способствовала превращению регионов в объект пристального внимания, хотя на самом деле они очень неоднородны по своей территории, демографическому весу и политическому статусу.

Договором Маастрихта был также создан Региональный комитет, правда, лишь с консультативными полномочиями. Тем не менее, логично предположить, что эта организация будет стремиться к укреплению своих позиций и расширению полномочий. Именно в это время увеличивается также число представительств Советов регионов в Брюсселе, апеллируя к принципу субсидиарности или «близости», который прописан в договоре Маастрихта. Согласно нему, решения должны приниматься на уровне, по возможности приближенном к гражданам, чтобы увеличить их непосредственное участие в принятии решений. Региональные депутаты поэтому стремятся установить прямые отношения с Брюсселем, что поощряется представителями Европейской комиссии: после ратификации договора Маастрихта произошло определённое разочарование в идее единой Европы, и Комиссия стремится восстановить репутацию, повышая свою демократичность и открытость к проблемам населения. В этом свете кажется вполне оправданной игра на интересах регионов, опора на региональных депутатов. В свою очередь, для региональных представителей это очень привлекательно, так как предоставляет политическое средство эмансипации по отношению к центральной власти государства, ухода из-под контроля. Естественно, это заманчивая перспектива для представителей регионов, как не имеющих сколько-нибудь значимых полномочий (Франция), так и уже получивших солидный политический вес, но стремящихся его ещё увеличить.

Таким образом, именно в начале девяностых годов регионы стали объектом пристального внимания в большинстве государств, хотя в целом они представляют собой очень неоднородную массу, как по демографическим, так и по экономическим характеристикам. Брюссель, а также некоторые авторы говорят о “Европе регионов”, делая акцент на экономику и культуру, то есть язык, исторически сложившиеся традиции, ценности, которые считаются уникальными для населения каждого региона. Действительно, региональная политика Евросоюза направлена, с одной стороны, на уменьшение экономического неравенства между регионами, а с другой – на увеличение их культурного своеобразия. Это объясняется тем, что культурное своеобразие никак не может отразиться на прочности Евросоюза, чего нельзя сказать об экономической асимметрии. Борьба против экономического неравенства воспринимается положительно, как и защита наиболее слабых в культурном смысле регионов, то есть тех, для которых существует угроза исчезновения языка, музыки, традиций по причине ассимиляции доминирующей нацией. Среди моральных ценностей, на которых основан Евросоюз, есть и уважение по отношению к меньшинствам, которым в демократической среде должна быть дана возможность свободного существования без ограничения их самобытности – религиозной, языковой или национальной.

Таким образом, Европа, несомненно, является благоприятным местом для разрастания регионалистских течений. Этому способствует, помимо всего прочего, то, что в условиях глобализации, по мере усложнения окружающего мира «люди» ощущают потребность найти свои корни, сохранить свою культуру, идентичность, чтобы лучше противостоять глобализации, что зачастую означает противостоять безраздельному господству американской культуры. Разве в этих условиях не является легитимным стремление к защите своего языка, своих традиций, культуры, стремление сохранить богатство европейского наследия без тени какой-либо экспансии? Это дело кажется абсолютно оправданным, а весь проект выглядит очень привлекательно, очень актуально в эпоху уважения культур и защиты меньшинств.

Напомним, что в 1992 году в Страсбурге Совет Европы принял Европейскую хартию о региональных и миноритарных языках. В ней делается сильный акцент на «межкультурные и многоязыковые (полилингвистические прим. переводчика) ценности». Цель же Хартии ясно определена как «защита исторических региональных и миноритарных языков Европы, многие из которых находятся под угрозой исчезновения с течением времени, для поддержания и развития традиций и культурного богатства Европы». Там говорится, что «право использовать региональный или миноритарный язык в частной и публичной жизни является неотъемлемым правом». Известно, что подписание и ратификация этой Хартии столкнулась с рядом проблем. Из 41 члена Совета Европы Хартию подписали лишь 20, из которых 8 членов Евросоюза (Германия, Австрия, Дания, Испания, Финляндия, Франция, Люксембург, Нидерланды). Из них лишь три страны – Германия, Финляндия и Нидерланды – её ратифицировали, и то выбирая лишь те статьи, которые представляли меньше всего проблем. Подобно этому признание миноритарных и региональных языков тоже не протекает столь просто, как в странах с несколькими официальными языками, как Бельгия, так и в странах, которые признали сосуществование регионального и официального языков в рамках определенного региона; так обстоит дело, например, с каталонцами и басками в Испании.

Источники регионального национализма.

Хотя условия глобализации и единой Европы крайне благоприятствуют развитию регионов, не во всех из них проявляется региональный национализм. Каковы же условия его проявления?

Экономическое благосостояние.

Иногда возрождение регионального национализма объясняется экономическим благополучием региона. Этот аргумент выглядит вполне оправданным для таких регионов, как Шотландия, которая является седьмым по богатству регионом в мире по уровню ВВП на человека; как богатая Фландрия, где уровень безработицы на 5 пунктов ниже Валлонии; как Каталония, которая одна обеспечивает одну пятую испанского ВВП. Требование большей независимости в экономике и особенно в налоговой сфере влечёт за собой и некий региональный эгоизм: стремление сохранить своё богатство для ещё большего увеличение экономической производительности региона и избежать его растворения в неэффективной политике экономической помощи другим регионам.

Например, движение Северная Лига в Италии началось с разговоров об экономическом сепаратизме региона. Правда, этому способствовал особый политический контекст, сложившийся к этому времени в Италии, где классические партии были дискредитированы повальной коррупцией, а единственные не затронутые скандалами, PCI и MSI, не имели общенационального значения. Антиримскими и антигосударственными выступлениями политические лидеры смогли действительно привлечь избирателей. Но как обстоит дело в Италии сегодня? Результаты выборов показывают явное снижение популярности Северной Лиги, за исключением нескольких микрорегионов. Если политическая программа, основанная на сохранении богатства за самими регионами смогла мобилизовать некоторую часть избирателей на ограниченное время, то её возможности поддерживать длительное время регионалистическое[4] движение, тем более националистического толка, под большим вопросом.

Более того, сами лидеры Северной Лиги, и первый из них Умберто Босси (Umberto Bossi) отдавали себе отчёт, что только лишь отрицанием государства и Mezzogiorno, обвинённого(ых, ой) в «воровстве» и неразумной трате средств, полученных в результате «упорного труда итальянцев севера», не возможно поддерживать длительное время привлечённый электорат. Вот почему они хотели создать, придумать свою историю, традиции, гимн, национальный зелёный цвет, в некотором смысле, национальную культуру, так как чувство идентичности, принадлежности к группе, солидарности с ней должно быть основано на чём-то общем. По мнению социологов, чувство идентичности, конечно, конструируется, но для этого необходимо использовать достаточно сильные аргументы, чтобы иметь какой-то резонанс у целевой аудитории.

Экономической составляющей, таким образом, недостаточно, это очень ограниченное понимание национального чувства: например, готовы ли люди умереть, защищая своё благосостояние? С другой стороны, апелляция к национальному чувству открывает очень большие возможности мобилизации населения, особенно низших слоёв.

За исключением Германии?

Более того, не все богатые регионы Европы стремятся к сепаратизму, и это обнадёживает. Движение регионального национализма можно себе представить в земле Бавария. Это одна из самых богатых земель Германии, которая раньше была важным королевством, которая имеет определённые политические особенности, там есть своя христианско-демократическая партия, ХСС[5] (CSU), в которой развит католицизм, противостоящий протестантизму, и в которой население очень привязано к своим региональным особенностям. Более того, баварцы выступали против возвращения столицы в Берлин, так как боялись гегемонии, которую может установить сильная столица. Тем не менее, региональный баварский национализм не имеет ни малейшего стремления к независимости. В то же время, в Германии, федеративном государстве, земли обладают реальными политическими правами и автономией во внутренних делах, что, как считается, способствует развитию чувства региональной принадлежности. Такая ситуация тем более любопытна, что, исходя из трагической истории немецкого народа, можно было бы представить, что национальное чувство будет перенесено на более малую «родину», с новыми границами, так как ни одна земля, в том числе и Бавария, не соответствует полностью территории бывшей немецкой конфедерации (нарезка земель была осуществлена оккупационными властями после Второй мировой войны); Европа в целом могла бы стать другим новым объектом немецкого национального чувства.

На самом деле, Германия совсем не затронута регионалистическими настроениями. Это верно и для восточных земель, так как воспоминания об эпохе разделения Германии не столь позитивны, а помощь и солидарность федеративного государства очень существенны. В этом свете голосование за ПДС[6] (PDS) выглядит как средство показать своё недовольство, разочарование, но совсем не стремление к эмансипации. В федеративном государстве тема государства как централизирующей, притесняющей, доминирующей силы не может выступать в качестве мобилизационной силы на уровне региона, так как правительства земель обязаны по закону сотрудничать с федеральной властью.

Артур Бенц[7] (Arthur Benz, 1997) объясняет слабость, фактическое отсутствие регионального чувства в масштабах земель тем, что региональное деление Германии очень сложное, «территориальная структура Германии включает огромное множество организационных единиц, функционирующих как в рамках одного региона, так и в разных институциональных структурах. Поскольку чёткое определение региона практически невозможно, для организации инфраструктуры, планирования развития, а также регулирования экономики берут обычно лишь часть территории той или иной земли или оперируют более широкими территориальными единицами, выходящими за предел земель. НА региональном уровне федеративная структура Германии достаточно неоднородна, и в данное время идут активные дискуссии по поводу того, какие из регионов смогут превратиться в еврорегионы». По мнению Артура Бенца, к этому добавляется тот факт, что границы земель не соответствуют границам культурных регионов, таких как Rhenanie, Palatinat, Bade, Franconie, для которых характерно наличие диалектов, традиционных культур, фольклора; именно к этим регионам, а не к землям особенно привязаны немцы.

Можно также предположить, что некое внутренне национальное немецкое чувство осталось после нацистской трагедии. Даже если апелляция к нации стала своеобразным табу, в таких проявлениях, как привязанность к марке национальная немецкая идентичность вполне могла остаться.

Напомним, что нация в Германии создавалась на базе единого языка и культуры. Вот почему баварская самобытность не превращается в национализм, так как «в своём самосознании баварцы считают себя некими хранителями немецких традиций мифической настоящей Германии» (Этьен Сюр (Etienne Sur), 1995). Бавария – это Германия, не даром Гитлер выбрал Нюрнберг для проведения больших собраний и проводил отпуск в Баварских Альпах.

Кроме того, границы Германии много раз менялись с 1871 года, в 1919, 1938, 1949 и 1992 годах. Это территориальная нестабильность привела к потере восточной Пруссии в 1919 и 1945 годах, что ослабило единство Германии. Позже вынужденный перенос столицы из Берлина поставил под вопрос концентрацию политической власти, культуры, экономики, что позволило избежать настроений против столицы в регионах, в отличие от того, что имело место во Франции с Парижем.

Подчеркнуть своеобразие, чтобы выжить.

Пример с Германией и Италией показывает, что региональный национализм может существовать только в особом политическом контексте. Действительно, для развития национального чувства необходимо противопоставления себя и «чужих». А для того чтобы члены нации сформировали свою идентичность надо, чтобы они отличались от «других»—будь то по языковому, культурному, религиозному, политическому или моральному принципу. Значит, нация-регион должна противопоставлять себя остальной части государства, иначе её выделение будет невозможно. Осознавая это, лидеры национальных движений очень тщательно следят за поддержанием (сохранением или созданием) отличительных черт данной общности. Однако в современном обществе для националистов сложно опереться на политическое или моральное своеобразие или даже на религию. В демократических государствах сложно говорить и об угнетении общества государством, хотя корсиканские и баскские сепаратисты используют этот аргумент. Таким образом, в распоряжении националистов остаются лишь этнические, культурные, языковые, исторические и экономические различия. Мы уже видели, что сама по себе экономика не является достаточной причиной для отделения. Поэтому региональный национализм должен опираться на этническое своеобразие – как это имеет место у басков и некоторых сепаратистских движений на Корсике – и/или достаточно славную историю, чтобы подчеркнуть древность своего существования и/или культурную специфику, основным элементом которой является язык.

Язык: наиболее действенное средство разделения.

Язык, вне всякого сомнения, является наиболее заметным в повседневной жизни и действенным с точки зрения национальных движений отличием. Спасти, защитить язык – это приоритетная задача, так как язык тесно связан с национальным самосознанием, как это показывает борьба за французский язык Квебека или пример с Фландрией. Именно по причине тесной связи между языком и нацией ратификация Европейской хартии региональных языков превратилась в оживлённую политическую дискуссию этой весной во Франции.[8] Одни высказывались в пользу ратификации для защиты богатства культурного наследия Франции, права использовать язык по своему выбору, другие отметали этот аргумент, отстаивая приоритет нации и выбора французского в качестве национального языка со времени Революции. Любопытная и интересная дискуссия в нации, которая ещё в эпоху Революции отказалась использовать язык в качестве критерия принадлежности к нации, потому что слишком мало французов говорили по-французски; по мнению Доминика Шнаппера (Dominiaue Schnapper), французская нация основана на политическом единстве и представляет из себя сообщество граждан. Почему же для нации, которая основана на политическом единстве, на «желании жить вместе», хотя многие французы даже не задаются подобными вопросами, язык сего стал основным фактором сохранения единства и национальной идентификации? Вне всякого сомнения, между языком и нацией существуют тесные и сложные взаимоотношения, хотя мало таких государств-наций, границы которых полностью совпадают с лингвистическим пространством. Также не представляет сомнений тот факт, что гарантии единства нации, основанной лишь не политических принципах, достаточно слабы, особенно в настоящее время. Напомним, что по закону Дейксонн (Deixonne, 1951г.) система образования призвана способствовать изучению локальных языков и диалектов. Однако из числа признанных региональных языков исключены эльзасский, фламандский и корсиканский, так как они слишком близки иностранным языкам. Это отражает стремление превратить французский язык в общегражданский, признавая связь языка и нации, хотя в концепции французской нации до сих пор провозглашается примат политического начала.

Таким образом, для активных националистов необходимо оживить использование регионального языка или даже сконструировать или нормировать его (с точки зрения лексики, грамматики), чтобы объединить наиболее близкие диалекты. Случается даже так, что «новый» язык с трудом понимают носители традиционного языка, как это происходит в Стране басков, на Корсике, частично в Бретани. Возрождение языков наталкивается также на определённые проблемы: с одной стороны, носителей языков осталось очень мало, а сами языки достаточно сложны для обучения, как, например, баскский. С другой же стороны, подавляющим большинством населения традиционный язык воспринимается как менее престижный, «крестьянский» язык. Гораздо важнее и даже необходимо для социального роста владеть французским языком. Однако такое видение традиционных языков распространено не во всех регионах, например, корсиканцы, баски, жители Эльзаса не имеют столь негативного восприятия местных языков, как бретонцы.

А как же Шотландия?

Однако язык не является универсальным средством выделения региона: например, для шотландцев он не может служить критерием выделения национальности. На галльском языке говорят всего 67000 человек, рассыпанные по западу Высокогорья (Highlands) и на Гебридских островах. Напротив, шотландцы любят вспоминать, что они принадлежали к независимому королевству, которое по своей воле присоединилось к английской короне в 1714 году и, следовательно, никогда не было завоёвано, частично сохранило свою системы права, образовательную систему и Церковь. Однако эти три института утратили свой типично шотландский характер: право и образовательная система были унифицированы, а власть Церкви сильно уменьшилось вследствие дехристианизации общества. Тем не менее, несомненно, сейчас наблюдается возрождение национального чувства в Шотландии.

Этому способствовало, конечно, открытие месторождений нефти в Северном море, которое привело к «экономическому национализму», однако единственная ли это причина? Некоторое время спустя после того, как обнаружение этого месторождения открыло некоторые перспективы перед регионом, г-жа Тэтчер, британский премьер-министр того времени, своей ультралиберальной политикой и английским национализмом задела за живое шотландцев и в некотором смысле способствовала возрождению национального чувства. Действительны, шотландцы всегда говорят, что они разделяют противоположные ценности, уделяя большое внимание социальной справедливости, солидарности, патерналистскому государству. Таким образом, националистическое движение послужило защитой «шотландских ценностей» от английского национализма. В то время как г-жа Тэтчер принимала решения о кардинальном сокращении финансовой помощи, её заменяло европейское финансирование. В результате, как ни парадоксально это звучит, г-жа Тэтчер сама вызвала политику FEDER под известным лозунгом «I want my money back». Будучи изначально оппонентом создания единой Европы из опасения либерализма, как и все другие региональные движения, национальная шотландская партия затем начинает высказываться всё более проевропейски. Консерваторская партия больше не имеет ни одного представителя в Шотландии, лидером становятся лейбористы, а Тони Блэр обещает провести референдум по вопросу о предоставлении Шотландии больших полномочий в управлении внутренними делами и создания настоящего парламента.

Стремительному утверждению позиций шотландского национализма способствовал и тот факт, что союз с Англией потерял для Шотландии свою привлекательность. Если вхождение в состав Британской империи открывала широкие перспективы перед Шотландией, то после распада империи Ливерпуль и Глазго с трудом приспособились к новой экономической ситуации, а основные богатства страны сконцентрировались в Лондонском регионе. Тем не менее, неожиданно либерализм г-жи Тэтчер дал положительные результаты после периода тяжёлого экономического и социального кризиса. Низкий уровень социальных отчислений и налогов привлёк иностранные фирмы, которые находили здесь квалифицированный англо-говорящий персонал. Это стало одной из причин низкой безработицы в Шотландии и устойчивого финансового состояния Эдинбургской биржи. В этой ситуации шотландцы стали ярыми сторонниками единой Европы, ещё одна черта, отличающая их от англичан, всё ещё не присоединяющихся к зоне евро. Таким образом, мы имеем, с одной стороны, боязнь Европы и упование на свои силы англичан, а с другой – доверие по отношению к Европе и открытость к другим странам в Шотландии.

Несправедливое унижение.

Даже если ситуации, в которых появляются националистические движения очень разнообразны, они имеют некую общую черты, а именно чувство, оправданное или неоправданное, унижения, несправедливого обхождения в тот или иной момент со стороны центра. Поэтому кажется вполне справедливым требования не только компенсации, но и автономии, независимости, чтобы решать, наконец, самим внутренние вопросы. Такая трактовка ситуации имеет тем больший резонанс в обществе, что этому способствует современная идеология утверждения прав народов и защиты угнетённого централизованным государством меньшинства. Под эту статью попадают региональные националистические движения в Испании, где сохранились остатки режима Франко, фламандские националисты, угнетённые в политическом, экономическом и культурном смысле франкоязычным меньшинством. Этим же можно оправдать подъём шотландского национализма, возмущённого английским национализмом Железной Леди и пренебрежением шотландскими ценностями, а также национальные корсиканские движения, выступающий против гнёта государства-колонизатора.

Во Франции региональный национализм на Корсике и в Бретани основывался, в первую очередь, на экономических требованиях, причём в регионализм бретонцев был вызван не столько стремлением сохранить культурную самобытность, сколько желанием некоторых политиков контролировать экономическое развитие региона.

Начиная с 60-х годов регионалисты начинают открыто критиковать доминирующую роль централизованного государства, тем более что левая оппозиция к этому моменту уже признала значение регионального вопроса (напомним, что это было новым элементом в позиции левых, традиционно близких к якобинским взглядам, отрицательно относившихся к региональным движениям как проявлениям консерватизма). После деколонизации и особенно после алжирской войны идея государства-нации уже открыто критикуется левыми, так как колониальные войны оправдываются сохранением целостности территории. По мере того, как государства-нация приобретает в глазах левых вид империалиста и угнетателя, образ регионов приобретает всё более позитивные черты. Регион предстаёт как территория, от которой народ может отталкиваться для борьбы против капитализма, а государство, конечно, играет роль орудия угнетения в руках капитализма. Надо освободить регионы от «парижского колониализма», чтобы дать возможность свободного развития. Тогда настанет время самоуправления…

Такое стремление к максимальной автономии, как известно, касается не только периферийных регионов, многие региональные лидеры считают политическую технократию слишком весомой, оторванной от территории, а зачастую высказывающейся в унизительном для регионов ключе. Кстати говоря, отчасти благодаря обещанию провести регионализацию был избран президентом Франсуа Миттеран. Однако, несомненное, такое чувство ущемлённости гораздо сильнее развито в периферийных регионах, более удаленных в географическом смысле от центра.

Несмотря на радикальность регионального движения, Фронта освобождения Бретани, бретонские регионалисты в целом не пошли по пути корсиканских сепаратистов. С одной стороны, после Второй мировой войны воспоминания о сотрудничестве части регионалистов с нацистами заставило наиболее радикальных из них уйти в тень. С другой стороны, государство активно занимается экономическим развитием Бретани, укрупнением индустрии и улучшением инфраструктуры, тем более что локальные политики сумели привлечь к себе внимание. Несомненно, улучшение уровня жизни Бретани и устранение изоляции этого региона лишили региональных лидеров оснований для борьбы против централизованного государства. В настоящее время негативное восприятие самими бретонцами своего региона постепенно улучшается, они начинают испытывать гордость за свой регион, хотят возрождать свою культуру и язык.

На Корсике ситуация развивалась совершенно иначе: в 60-е годы местные политические власти не смогли выдвинуть перед государством требования выделить более масштабную помощь региону, чтобы обеспечить его развитие. Вместо этого региональная власть предпочла сохранить положение посредника между центральной властью и население, статус «патрона», обеспечивая защиту электората в обмен на его лояльность. Такую позицию было тем более просто поддерживать, что население Корсики малочисленное и достаточно пожилое. Когда количество террористических актов возросло, государство не смогло или не захотело восстановить нормальное функционирование власти на Корсике, сохраняя за правящих корсиканских слоев место привилегированных политических посредников и опираясь на политиков и высших чиновников часто корсиканского происхождения. Только после убийства префекта правительство решило восстановить нормальный порядок на острове, то есть ситуацию, когда закон применяет ко всем лицам на территории государства; дело Боннэ показало, что реализация это решения будет не столь простой.

Нации-регионы и вопрос о государстве.

Утверждение нации автоматически ставит вопрос о тех, кто будет ей управлять. Сами националисты предлагают, чтобы нация управлялись одним из её представителей, что, однако, ставит под вопрос суверенитет государства. Региональные националисты заявляют, что не имеют сепаратистских намерений и в любом случае не посягают на целостность территории государства, но провозглашают, тем не менее, частичный суверенитет. Каковы же пределы этого суверенитета? Подобные вопросы не столь просты. Чтобы решить эту проблему, недостаточно, по мнению Жорди Пюжол (Jordi Pujol), провозгласить наличие нации без государства, потому что политические представители регионов требуют также законодательную власть, контроль за полицией, полную налоговую автономию, контроль за образовательной системой, возможно также медицинское обслуживание, так что для центрального правительства остаются только оборона и международные отношения. Более того, некоторые сторонники региональной власти хотели, чтобы им дали статус избирательных округов на выборах в Европейский парламент с тем, чтобы увеличить свою легитимность. На самом деле, Евросоюз становится аналогом обширного государства, только без избираемого президента, с правительством, состоящим из европейских министров и сильным парламентом, так что нации региона, конечно, смогли бы обойтись и без централизованных государств. В настоящее время, по всей вероятности, националистические движения будут вынуждать государства шаг за шагом предоставлять им всё большую автономию. На сегодняшний день, основное требование – это предоставление полного контроля за налогами и независимости в финансовых вопросах от центрального правительства. А что будет дальше?

Федеративное государство и сепаратизм: канадский вариант

Полис, 2002 № 3

Рассматривая открывающиеся перед Канадой конституционные альтернативы, специалисты выделяют несколько возможных сценариев ее дальнейшего развития.

1.Хотя, согласно прогнозам, утратив Квебек, страна должна будет покинуть седьмую строчку в списке наиболее развитых стран мира, поменявшись с Испанией, которая сегодня находится на восьмом месте [Freeman, Grady 1995: 222-223], она сохранит свое положение экономически мощной державы и при этом сделается более гомогенной в культурном, лингвистическом и политическом отношениях. Следствием может стать превращение "остальной Канады" в унитарное государство. Не исключено, что, намучившись с федерализмом, страна предпочтет эту старую, проверенную и не лишенную привлекательности формулу. В числе ее плюсов обычно называют укрепление внутреннего рынка, прекращение административного дублирования и большую открытость государственных служб, а также безболезненное разрешение проблем, связанных с "избыточным весом" Онтарио.

Правда, минусов у унитаристской модели тоже немало, ибо она игнорирует разнообразие и непохожесть канадских регионов. Устраняя пересекающиеся компетенции, унитаризм уничтожает и выгоды состязательности: стремление властей к новаторству, желание прислушиваться к "голосу улицы", а также право гражданского общества "играть" одновременно на нескольких властных площадках. В практической несостоятельности такого варианта убеждают и господствующие в обществе настроения. Ведь канадцы, как известно, насквозь демократы, а федерализм есть не что иное, как одна из ипостасей демократии, причем весьма существенная. Наконец, против унитаристской модели говорит и своеобразная реанимация федералистской идеи, обусловленная глобализацией. В мире глобальной экономики спрос на федерализм резко возрастает, и едва ли Канада, испытывающая заслуженную гордость по поводу своих экономических достижений, пойдет здесь против течения.

2.После развода с франкофонами "остальная Канада" станет более централизованным государством, сохранив при этом федеративную структуру. В таком случае Оттава возьмет под свой контроль социальную и культурную политику, т. е. те области, где влияние квебекских сепаратистов ныне наиболее ощутимо, и уберет множество административных барьеров, возведенных в последние годы канадскими провинциями по отношению к соседям. Но и этот вариант не выглядит предрешенным, поскольку, едва оправившись от потери одной из ключевых территорий, канадцы вряд ли рискнут ввязываться в опасную игру с перераспределением компетенций, которая лишь усугубит неустойчивость ситуации и вызовет недовольство провинций, многие годы и без особого успеха добивавшихся расширения полномочий в экономике. Что же касается проблемы Онтарио, то при подобном раскладе разрешить ее можно будет единственным способом - уравновесив "великана" несколькими субъектами федерации, что, в свою очередь, вызовет к жизни множество дополнительных проблем [Young 1995: 17].

3.Лишившись Квебека, Канада превратится в более децентрализованное государство. Однако степень такой децентрализации может быть различной. Не исключено, в частности, преобразование страны в "рыхлую" федерацию, подобную ельцинской договорной федерации 1990-х годов. Отвоевав у Оттавы важнейшие полномочия, провинции добьются права принимать принципиальные экономические решения на региональном и местном уровнях. Властная система станет более гибкой и "прозрачной", но зато общенациональная экономика неизбежно подвергнется фрагментации, своего рода мирной "балканизации" [Young 1995: 19], грозящей развалом страны, на обломках которой появится, в лучшем случае, классическая конфедерация. При указанном развитии событий нынешняя Канада перестанет быть субъектом международного права.

Складывается впечатление, что канадские эксперты считают третий сценарий (но не крайние его разновидности) наиболее вероятным. Они постоянно подчеркивают, что суть квебекской проблемы вовсе не в том, чем закончится "вольное плавание" отколовшегося государства (хотя, на мой взгляд, это тоже довольно интересный вопрос), а в будущем "остальной Канады" как единого целого. Ведь в столь сложной и отлаженной системе, какой является современная федерация, достаточно обособиться даже одному-двум незначительным по величине фрагментам, чтобы дезинтеграции подверглись сами механизмы равновесия, на которых держалось государственное целое. Аналогичного мнения придерживаются и зарубежные наблюдатели. Так, американский исследователь Ч. Доран, артикулируя точку зрения Соединенных Штатов на проблемы своего северного соседа, высказывает предположение, что с отпадением Квебека "фрагментация" Канады, скорее всего, не закончится. "Простая сецессия, - указывает он, - может завершиться переустройством всей канадской государственности", поэтому США уже сейчас нужно серьезно размышлять о своих взаимоотношениях с "останками Канады" [Doran 1996: 109]. Кстати, официальный Вашингтон не раз подчеркивал, что хотел бы иметь дело с единой и неделимой Канадой, причем эту позицию подтверждали как республиканцы, так и демократы.

Итак, нет никаких гарантий, что в результате распада канадского государства появится только одна новая страна. Подобно России, Канада исключительно разнообразна: в пространстве, покрывающем шесть часовых поясов, представлена пестрая палитра экономических, политических, общественных устремлений и целей. Роль регионализма здесь настолько велика, что канадские исследователи даже говорят о наличии нескольких самостоятельных политических культур, весьма непохожих друг на друга [Simeon, Elkins 1974: 3]. Общепризнанно, что по степени регионализации массового сознания Канада занимает одно из первых мест в мире. Согласно имеющимся данным, большинство канадцев ощущают себя, прежде всего жителями тех или иных провинций, а потом уже канадцами [Мелкумов 1998: 100-101]. Как полагают многие специалисты, в такой ситуации основным упорядочивающим фактором, главной скрепой канадского общества выступает психологическая инерция, сила привычки. Однако вполне вероятный успех сепаратистов на очередном референдуме и последующее обособление Квебека подвергнут устоявшиеся традиции тяжелому испытанию. Не исключено, что верх возьмет ощущение того, что "система не сработала", "прошлое провалилось", "верить больше не во что". А это, в свою очередь, может заставить некоторые регионы страны пойти на переоценку ценностей, всерьез задумавшись о собственной государственности [Young 1995: 54].

Региональная неоднородность "остальной Канады" позволяет говорить о наличии, по меньшей мере, четырех составляющих "канадского пасьянса", весьма непохожих друг на друга.

Во-первых, после гибели единого государства в совершенно особое положение попадут Новая Шотландия, Нью-Брансуик, Ньюфаундленд и Остров Принца Эдуарда, четыре атлантические провинции, обреченные на "калининградский вариант" - полную физическую изоляцию от прочих частей страны. Поскольку данный анклав охватывает всего 6,5% территории и 11,3% населения, некоторые авторы склонны считать проблему чисто психологической [Young 1995: 10]. Но это не совсем верно: атлантическое побережье относительно бедно (например, валовой продукт на душу населения в провинции Остров Принца Эдуарда в два раза ниже, чем в разбогатевшей на нефти провинции Альберта); стать независимым государством этот регион в связи со своей отсталостью не сможет, а вариант его присоединения к США довольно проблематичен по политическим основаниям. Дело в том, что приток бывших канадских избирателей, в среднем настроенных гораздо левее, нежели электорат Соединенных Штатов, способен нарушить сложившееся в стране равновесие между либералами и консерваторами: "появление к северу от сорок девятой параллели новых штатов повлияет как на партийный расклад сил, так и электоральные предпочтения американских граждан" [Doran 1996]. Американская же система, несмотря на весь ее кажущийся динамизм, крайне консервативна и не слишком терпима к новациям. А это означает, что проблема атлантических провинций едва ли ограничится сугубо психологическими рамками. Ее придется решать и политическими, и экономическими методами.

Во-вторых, при неблагоприятном исходе в положении "сирот" окажутся и оральные сельскохозяйственные провинции Манитоба и Саскачеван (Freeman, Grady 1995: 236). У них не хватит сил для самоопределения, и им придется я выбирать между "богатыми родственниками" - канадским "тяжеловесом" Онтарио и динамично развивающейся тихоокеанской частью страны. При этом отнюдь не очевидно, что преуспевающие соседи настолько заинтересуются ими, что незамедлительно предложат объединиться в рамках единого государства. Кроме того, названные "степные провинции" стоят как бы особняком политическом плане, красноречиво подтверждая приводившийся выше тезис о неоднородности канадской политической культуры. В данной связи умер сослаться на то, что в 1годы именно они служили оплотом Новой демократической партии (НДП), представлявшей в Канаде социал-демократическую субкультуру и в основном привлекавшей "протестный" электорат. В то время в обеих провинциях у власти находились правительства, сформированные "новыми демократами" (в Манитобе - с 1969 по 1977 г. и в начале 1-х годов, а в Саскачеване - с 1971 по 1982 г.). Следует добавить, что для Канады это довольно нетипичное явление. Помимо указанных двух случаев НДП лишь единожды имела возможность сформировать собственный кабинет 1гг. она управляла Британской Колумбией, тоже известной своим настороженным отношением к "столичным партиям"). В перспективе столь ярко выраженная "самобытность" может существенно осложнить диалог рассыпавшихся частей некогда единого государства, несмотря на их общее прошлое.

В-третьих, самые удачливые провинции - Онтарио и Британская Колумбия вкупе с Альбертой - вполне способны объявить о своем суверенитете, хотя экономическая мощь и международный престиж новорожденных государств будут несопоставимы с достижениями нынешней Канады. Кстати, настаивая на жесткой линии федеральных властей в отношении Квебека, лидеры этих наиболее самодостаточных канадских территорий (в особенности - Британской Колумбии) не раз намекали на то, что вариант независимого существования рассматривается ими в ряду прочих сценариев. И если до 1995 г. и отделения привлекала ничтожное меньшинство жителей Западного побережья, то после квебекского референдума она постоянно звучит в общественных дебатах [см., напр. Bercuson, Cooper 1997]. Более того, поскольку в настоящее время поддержание на плаву дотационных атлантических провинций обходится среднему налогоплательщику, проживающему, скажем, в Альберте, в 900 дол. ежегодно, есть основания полагать, что здешнее население воспримет раскол без особого драматизма. В случае полного распада Онтарио и Британская Колумбия, скорее всего, не будут единым государственным целым - слишком далеко друг от друга они расположены и слишком различны их экономические и политические интересы.

В-четвертых, неочевидно и будущее самого Квебека. Критикуя сепаратистов, их оппоненты постоянно подчеркивают, что в эпоху глобализации лозунг зонального самоопределения звучит довольно архаично. Квебекские политики и не прислушиваются к подобным аргументам, и, как представляется, совершенно напрасно.

[1] Статья была опубликована в журнале HERODOTE за 2000 год.

[2] без удержу, дословно – без поводий, уздечки

[3] регионального представительского органа

[4] В отличие от термина «регионального», имеет значение стремления к независимости региона. Так же как национальное – националистическое.

[5] Христианско-социальный союз (прим. переводчика).

[6] Партия демократического социализма (прим. переводчика).

[7] Артур Бенц – профессор политологии и гоударственного управления в университете Мартина Лютера в Халле-Виттенберге (Martin-Luther, Halle-Wittenberg).

[8] Напомним, что она ратифицирована лишь очень малым числом государств, Германией, Финляндией и Нидерландами в 1998 году.