Пустота
От долгого лежания на земле тело отзывалось на малейшие неровности; крошечные бугорки и тонкие стебельки многолетних растений, казалось, врезались в тело так, словно это были камни размером с кулак и палки толщиною с руку. Поменять позу, переползти – рискованно. Нельзя было, чтобы их заметили раньше, чем они сами себя обнаружат. Охрана у шерифа большая – только внезапность давала надежду, что потерь с их стороны будет не много…
Тело ныло, но желания, чтобы все поскорее закончилось, не было. Наоборот, хотелось, чтобы ничего не начиналось, чтобы карета шерифа так и не появилась на дороге. Боже, как же надоела эта кровь. Он с каждым днем все дольше и дольше моет руки. Пытается смыть кровь. Землевладельцев, ростовщиков, епископов, сборщиков налогов и прочих кровопийц. Словом, человеческую кровь… Еще он отбирает награбленное у разбойников. Смешно. А он тогда кто? Славный парень? Благородный разбойник? А такие бывают?.. Да, он ничего не оставляет себе; все деньги раздает беднякам. Которые тут же их пропивают. Никто не ценит деньги, которые не заработал. Они думают, что и ему эти деньги достаются легко. Он ведь тоже их не заработал – отобрал. Но никто не отдает свое добро просто так. Богачи, привыкшие к богатству, больше всего на свете боятся стать бедняками. Они цепляются за свои кошельки и вещи, как утопающие за веревку. Часто, слишком часто их приходится убивать. Он обрекает свою душу на вечные муки, чтобы отобрать кошелек, который никому не принесет ни то что счастья, даже жизнь никому не облегчит. Он грабит и убивает уже почти десять лет, и за это время ни один из тех, кому он роздал награбленное, не изменил свою жизнь… Пропади оно все пропадом – эта кровь, это насилие, эти жадные богачи, готовые отдать свою жизнь за кошелек, эти тупые, завистливые, жестокие крестьяне – будь они все прокляты. «Будь ты проклят, Локсли!» Женщина рыдала над трупом мужа. Рыдала и кричала: «Будь ты проклят вместе со всем твоим благородством, Локсли!» Накануне он был в этой деревне, раздал крестьянам деньги. Одному крестьянину показалось, что он дал его соседу денег больше, чем ему. Ночью крестьянин пришел к соседу, чтобы восстановить справедливость – украсть излишек. Сосед, на свою беду, проснулся – его убили; его жена стала вдовой. Этот случай был не единственный. После того, как раздав деньги в очередной деревне, он уезжал из нее, часто, слишком часто там начинался жестокий дележ под покровом ночи. Ночь была нежна. Легкий шорох у входа в шалаш. «Это ты, любовь моя?» «Я». Его любовь входит тихо, едва касаясь земли босыми ногами; ложится рядом; находит губами его губы. Их тела сплетаются. От губ он переходит к шеи – целует сводящую с ума своим запахом кожу; потом начинает ласкать ухо. Игольное ушко. Его любовь – это его спасение, его угольное ушко, через которое он, может быть, попадет в царство Божие. Во всяком случае – в царство Божие здесь, на земле. Только в объятиях любимого человека он забывает о пролитой им крови, о насилии, которым пропитан каждый день его жизни. Такие мгновения – единственное его убежище, единственное спасение от пустоты внутри. Пустоты, которая может свести с ума... Любовь его осторожно выскальзывает из объятий и поворачивается к нему спиной; прижимается к его чреслам упругими ягодицами. Он начинает ласкать грудь – только сейчас, только в эти мгновения он не чувствует на руках кровь; живот. Внизу живота волосы становятся жестче. От прикосновения к этим волосам, от легкого покалывания ладоней он чувствует, как огонь, священный, очищающий от грехов огонь охватывает все его тело. Тело лежало рядом с повозкой – изуродованное безжалостным мечом Малыша Джона. Рядом с телом с безучастным видом сидел на корточках мальчик лет двенадцати. Его отец – сейчас изуродованный труп – был известным в округе ростовщиком. Убивать его не хотели – он сам с мечом в руке решил до конца защищать свое добро. Идиот – сына бы хоть пожалел; отдал бы добро по-хорошему – не остался бы сын сиротой… Но сын сиротой не остался. Не осталось и сына. Неожиданно для всех мальчик вскочил на ноги и бросился к повернувшемуся к нему спиной Малышу Джону; в руке у мальчика он увидел нож. Кричать было уже бесполезно, Джон все равно не успел бы обернуться. Он вскинул лук – стрела вошла мальчику в позвоночник по самое оперение. Только спустя какое-то время до него дошло, что мальчик не доставал даже до середины спины Малыша; у него вряд ли вообще хватило бы сил пробить ножом медвежью шкуру, которая висела на спине Джона. Но в тот момент он выстрелил не раздумывая. Он слишком испугался за Малыша. Отец Тук, успокаивая, положил руку ему на плечо. «Я помолюсь за мальчика», - пробасил он. Потом добавил: «И за тебя». Помолись, отец Тук; помолись обязательно, старый боевой товарищ. Не ты ли всегда говорил: «Грабить награбленное – богоугодное дело». «А убивать тех, кто не отдает награбленное?» - однажды спросил он его. Отец Тук долго молчал; пил вино. Потом сказал: «Именем Господа нашего совершено не мало убийств. Я думаю, мы не самые плохие люди. Надеюсь, милосердный Господь найдет, за что нас помиловать»…
Послышался едва различимый топот копыт. Приближался шериф со своей охраной. Руки крепче сжали лук… Всадников было больше двух десятков; их было семеро. Когда-то его банда насчитывала несколько сотен человек, но он распустил почти всех своих людей. Остались лишь те, кому уже нечего было терять. Те, у кого руки уже были в крови по локоть… Они поднялись на колени и выпустили стрелы. Минус семь человек. Пока седоки успокаивали коней, уложили еще парочку. Оставшиеся перегруппировались и пустили коней на них. Он подпустил первого всадника поближе, перед самой мордой коня отскочил в сторону, ткнул мечом в бок седоку. Проследить, свалился тот с коня или нет, времени не было – он едва успел увернуться от меча другого всадника, который уже разворачивал коня для повторной атаки. Всадить стрелу в седока он успеет, но увернуться от коня уже нет. Он вложил стрелу в лук, оттолкнулся ногами от земли – и уже в падении натянул тетиву и выстрелил. Кажется, попал. Но приземлился не слишком удачно – сильно стукнулся правым плечом. И тут же забыл о боли, услышав крик Малыша Джона. Его предсмертный крик. Он увидел, как Малыш упал на колени, между лопаток у него торчала стрела. Всадник у него за спиной уже вкладывал в лук новую стрелу. Он схватил валявшийся под рукой камень и что было сил запустил его в сторону всадника. Кажется, камень попал в коня – тот встал на дыбы, и всадник вылетел из седла раньше, чем успел выстрелить в Малыша второй раз. Он вскочил на ноги и бросился к Малышу; успел подхватить его прежде, чем тот ткнулся лицом в землю. В любимых глазах уже угасала жизнь. Он закричал. Он не верил. Этого просто не могло быть. Малыш не мог его оставить в этом мире одного. Господь не мог оставить его без Малыша. Если Джон умрет, в этом мире для него не останется ничего, кроме насилия, крови и смерти. Не останется никакого спасения… «Любовь моя», - шептал он. Зрачки Малыша в последний раз дрогнули и остекленели. Он почувствовал, как мир опустел. Опустела земля. Опустело небо. Пустота внутри стала бездонной.
