Пребывание инородного элемента в истории того или иного народа всегда оставляет свой неизгладимый след, даже если этот элемент в своей массе был незначительным по сравнению с численностью коренного населения. Этот след тем более ощутим, если пришельцы имели определенное политическое влияние, какое имели, например, варяги на Руси. Данные слова можно проиллюстрировать примерами из истории европейских стран, включая ту же Швецию, на территорию которой в ХIII в. (особенно в его середине) начинается приток немцев с материка. Купцы и ремесленники из Северной Германии в большом количестве поселяются в шведских городах, политическая власть в которых нередко затем оказывалась у немецкой купеческой верхушки. Во второй половине XIV в. немецкое экономическое и культурное влияние в стране получило политическое выражение: в 1363 г. шведским королем стал немец Альбрехт Мекленбургский, что еще больше усилило влияние немцев в Швеции. Переселенцы, получив широкие привилегии, прочно держали, как отмечают специалисты, «в руках всю ее внешнюю торговлю, морские перевозки, кредит», оказали «огромное влияние» на шведскую культуру в целом. Под воздействием немецких образцов складывались организация городского управления, нормы муниципальной жизни. Нижненемецкий язык получил в стране широкое распространение и как разговорный язык и как язык дипломатии и торговли: на нем писались договоры, акты, деловые документы. Он оказал значительное влияние на шведский язык в области лексики и отчасти синтаксиса. В шведском именослове появляется много немецких имен. И все эти разительные перемены в жизни шведов-германцев явилось результатом пребывания среди них, надлежит подчеркнуть, родственных им немцев-германцев, политической влияние которых в стране сохранялось до начала XVI века[384].

О характере и степени воздействия германского элемента на славянскую среду свидетельствуют примеры из истории кровно близких Руси народов. В XIII в. в Чехию и Польшу устремился поток немецких феодалов, купцов, ремесленников, крестьян, монахов, приведший к появлению на их землях чисто немецких или полунемецких городов, власть в которых находилась в руках немецкого патрициата. В Чехии немецкий язык широко использовался в городах в деловой и правовой сфере, при написании грамот, употреблялся в повседневном общении, что привело к проникновению в разговорную речь, равно как и литературный язык, большое количество германизмов (разговорная речь нередко носила смешанный характер, с пестрой комбинацией элементов чешского и немецкого языков). В Польшу переселенцы принесли немецкое право, получившее повсеместное распространение как в сельской местности, так и в городах. На немецком языке был составлен во второй половине XIII или начале XIV в. свод обычного польского права ¾ т. н. Эльблонгская книга, или Польская правда[385]. По мнению норманистов, двинувшиеся на Русь скандинавы принадлежали к практически тем же слоям (воины, купцы, ремесленники, крестьяне), что и представители немецкого общества, действовавшие в Чехии и Польше. Но если пребывание последних наложило на историю этих стран весьма значимые отпечатки, видимые и ныне, и в какой-то мере даже онемечили Чехию и Польшу, то шведы, которых в огромном количестве выводят в Восточную Европу[386], да еще причисляют к ним всю верхушку русского общества IX―X вв., в истории Древнерусского государства не оставили, констатировал , «ни единого следа своего двухсотлетнего мнимого господства над восточными славянами ни в истории, ни в языке, ни в жизни народа»[387].

Этот факт, говорящий о полной несостоятельности норманизма, его сторонники активно нейтрализуют разговорами об ассимиляции скандинавов на Руси, что позволяет закрывать тему об отсутствии их следов в многогранной жизни Древней Руси, в которой отразилось участие многих народов, но только не норманнов. Начало тому положил . Не обнаружив в реалиях Руси IX―XI вв. того, что он доказывал, ученый все свел к тому, что «победители и побежденные скоро смешались друг с другом…». , развивая эту мысль, утверждал, что «скандинавы приходили в Россию большею частию без семейств, и женились на славянках; дети, воспитываемые матерями, должны были знать лучше язык их, нежели отцевский, которому надлежало совсем исчезнуть в третьем или четвертом колене». Точно такую же картину рисовал и [388]. Сюжет о стремительной ассимиляции скандинавов в восточнославянской среде стал одним из самых распространенных в советской и современной норманистике, в зарубежной литературе[389]. Но, говоря так, норманисты не замечают, что, как сказал Гедеонов, «при новой теории о быстром слиянии обоих начал норманская школа теряет свои... надежнейшие точки опоры»[390].

Действительно, невозможно, например, вообразить ситуацию, при которой викинги, так дорожившие памятью предков, не сохранили бы память о них (как ее живое воплощение) в совместных со славянками потомствах. Немецкий ученый К. Вейнхолд в 1856 г. показал, что у скандинавов существовала традиция давать своим детям имя деда или первую половину его имени. Затем русский исследователь обращал внимание на явление, характерное, например, для норманнов: первенцу мальчику и первой девочке при крещении давали имена соответственно дедушки и бабушки по отцовской линии. Второго мальчика и вторую девочку нарекали именами дедушки и бабушки по материнской имени. Сегодня норманист поясняет, что «наследование имен своих предков, причем по мужской и по женской линии, являлось для хёвдингов как бы одной из привычных форм публичного предъявления неотъемлемых законных прав, приобретенных по рождению»[391].

Поэтому, если даже и согласиться с норманистами о скорой и полной ассимиляции скандинавов, то все равно, согласно тому закону, о котором говорят Вейнхолд, Ивакин и Молчанов, конечно, все бы наши князья и их наследники по мужской линии непременно бы являлись обладателями скандинавских имен. Но таких случаев в эпоху Древнерусского государства не наблюдается. Выше уже рассматривался вопрос о древнерусских именах, и пример с княжескими именами Рюрика, Олега, Ольги убеждает, что летописный именослов не был связан со скандинавами. Не имеет отношения к последним и имя Игорь. Так, Ивакин доказал, что в древности имена Ингвар и Игорь различались и не смешивались. «Будь они одинаковы, ¾ задавался он резонным вопросом, ¾ зачем бы князю Игорю Глебовичу давать сыну своему имя не Игорь, а Ингвар? Однако же сын у него не Игорь Игоревич, а Ингвар Игоревич» (Речь идет об Ингваре Игоревиче, княжившем в Рязани с 1195 г.). Ученый также указал, что если имя Игорь известно с Х в., то имя Ингвар появилось на Руси «довольно поздно — в конце 12-го и в начале 13-го века» в результате брака рязанского князя Игоря Глебовича (ум.1195) с норманкой[392].

За свои родовые имена, как свидетельствует история, очень прочно держались династии, подвергшиеся процессу ассимиляции. Так, например, княжеская династия руян (ругов, русских) на Южной Балтике к началу XIV в. уже совсем онемечилась. И одно лишь только напоминало о ее славянском происхождении — славянские имена, которые существовали до самого прекращения этого рода. И поморские князья, онемечившиеся уже во второй половине XIII в., употребляли славянские имена до своего прекращения (1637), т. е. еще почти четыреста лет после того, как стали немцами[393]. , говоря о скорой ассимиляции скандинавов в восточнославянской среде, вместе с тем отметил одно обстоятельство, которое никак не согласовывалось с его же заключениями. Он указывал, что «германские завоеватели Италии, Галлии, Испании, Бургундии, Картагена и пр. всегда в роде своем удерживали германские имена, означавшие их происхождение». также подчеркивал, что в Западной Европе норманны «долго сохраняли свои народные черты, обычаи…», в то время как у варягов на Руси была иная судьба: они «быстро утрачивают свои скандинавские черты, ославяниваются»[394].

В отношении разных судеб норманнов и варягов очень тонко подмечено. Исследователи, в том числе норманисты, давно обратили внимание на принципиальную разницу в поведении норманнов в Западной Европе и в поведении варягов в Восточной Европе, означающую, что речь идет о совершенно разных народах. Абсолютно был прав А. Васильев, сказав в 1858 г., что «скандинавы нигде не облагали данью побежденных, а всегда грабили и жгли, уничтожали все». Гедеонов в ответ на утверждения, что после призвания норманны вследствие дружеских и родственных отношений между обоими народами будто бы не нападали на восточнославянские земли, с иронией заметил, что «викинги никогда не отличались сентиментальностью…». заострял внимание на всеизвестном факте, что викинги «вбивают кровавый след» в жизнь Западной Европы, но «ничего подобного не было у нас». ставил вопрос, почему норманны везде в Западной Европе пираты, береговые разбойники, а на Руси ¾ «вооруженные купцы, культурные государственники, творцы русской государственности?». С. Лесной говорил, что на Руси купцами не могли быть скандинавы, в духе которых «было только грабить подобных купцов»[395].

И нынешние норманисты отмечают кардинальную разницу в поведении викингов и варягов, не придавая тому абсолютно никакого значения. Так, и , специально задавшись вопросом, каково было восприятие норманнов на Западе и варягов на Востоке, констатируют, что если для Запада «типичен образ викинга-грабителя», то «в образе варяга на Востоке отсутствуют основные стереотипные характеристики норманна-врага…». Затем Мельникова еще раз отметила, что в археологических материалах «следы борьбы местного населения» с варягами практически не прослеживаются, они «скорее рисуют картину мирного существования...». По заключению , русская народная традиция сохранила образ варяга, «но отнюдь не врага». То же самое говорит , добавляя, что процесс освоения варягами отдельных частей Руси «в основном был, видимо, мирным...»[396]. также признает, что действия варягов «были, по-видимому, менее кровавыми», чем действия норманнов на Западе. утверждает, что первые норманны-правители принесли не потрясения, «а мир нескольким поколениям жителей Северной Руси», создали для нее, «едва ли не впервые, особо благоприятные условия»[397]. Но такого рода слова нисколько не вяжутся с кровавой историей норманских завоеваний на Западе, где норманны захватывали земли, строили на них крепости и откуда начинали подчинять себе окрестные территории, порабощая его население. Варяги же не ставили крепости на землях славян и не превращали их в своих рабов, а воздвигали крепости лишь по пограничью и защищали Русь от внешнего врага. И в середине IX в., когда норманны, живя грабежом и насилием, наводили ужас на Западную Европу и не играли там «созидательной роли»[398], в Восточной Европе варяжская русь мирно включилась в дело создания Древнерусского государства. Это принципиальное различие в поведенческом типе викингов и варягов, как показывает история, весьма устойчивом во времени, не позволяет их смешивать[399].

Разговор о норманстве варяжской руси выглядит абсолютно несостоятельным еще и потому, что присутствие руси в Скандинавии, среди скандинавских народов вообще не фиксирует ни один средневековый памятник, ее нет в скандинавском устном народном творчестве, ее нет в исландских сагах, уделявших исключительное внимание скандинавской истории. Как полно выразил такую ситуацию , «норманны народ всеизвестный на Западе», но при этом ни до, ни после призвания варягов в западноевропейских источниках нет «и следа русского имени для мнимой шведской Руси». также отмечал, что западноевропейские хроники, «будучи переполнены рассказами о подвигах норманских дружин в европейских морских побережьях… никогда и нигде (курсив автора. ― В. Ф.) не знают норманнов под названием «россов» или «руссов». В 1934 г. прекрасный знаток скандинавских источников и норманист сказала, «что название Русь с норманнами эпохи викингов генетически не связано и что они у себя на родине так не назывались, достаточно убедительно доказывается отсутствием всяких следов этого термина, как своего, в др.-сев. сагах... и особенно в рунических надписях». И тут же она сделала очень важное замечание, особенно актуально звучащее сегодня, когда в науке вновь прописался «ультранорманизм»: «Что у финнов шведы ― Ruotsi, и каково происхождение этого названия ― вопрос другой; др.-сев. языку и письменности Русь, во всяком случае, совершенно чужд»[400].

Варяжская русь, таким образом, не могла выйти из Скандинавии, выйти оттуда, где, если говорить словами , «никогда не было ни племени «русь», ни области «Русь», что такого скандинавского народа не знают ни один источник, ни устное народное творчество народов европейского севера, ни поэзия скандинавских скальдов. Не так давно известный лингвист , вновь констатировал, что «затрачено немало труда, но племени Ros, современного и сопоставимого преданию Нестора, в Скандинавии найти не удалось»[401]. Столкнувшись с этим фактом, норманисты сосредоточили свое внимание на доказательстве якобы скандинавской этимологии имени «Русь» (от финского названия Швеции «Ruotsi»; от скандинавских слов drot ¾ дружина, вождь; roods ¾ гребцы; Roslagen ¾ местность в Швеции), ибо признание скандинавской основы имени «Русь» неизбежно ведет к выводу, как правильно когда-то заметил , «что Древнерусское государство было названо по имени норманнов, так как оно было создано (курсив автора. ¾ В. Ф.) норманнами»[402]. Советские и современные норманисты видят в имени «Русь» в основном «этносоциальный термин с доминирующим этническим значением», который изначально был самоназванием приплывших на землю западных финнов скандинавов, ставший затем исходным для западнофинского ruotsi/ruootsi, в славянской среде перешедший в «русь». понимает под «русью» военно-торговые слои сложившегося в конце VIII ¾ середине IХ в. в Приладожье протогосударственного образования, «социально активным началом» которого были скандинавы и куда входили также группы словен и кривичей. В конце IХ в. русь оказалась в Среднем Поднепровье, где на рубеже Х—ХI в. произошло образование «Русской земли» в узком смысле[403]. , исходя из теории о независимом существовании на севере и на юге сходных названий «русь» и «рос» и их последующем слиянии[404] (по Лебедеву — в 80-х гг. IХ в.), считает, что в 30-х — 40-х гг. IХ в. вокруг Киева сложилось государственное образование «Русская земля». Сам же термин «русь» возник в середине VIII в. среди смешанного славяно-финско-скандинавского населения Южного Приладожья, и вскоре стал обозначать восточнославянский военно-торговый дружинный слой, куда входил скандинавский компонент[405].

и относят возникновение термина Ruotsi в западнофинских языках к VI—VII вв., а его переход в форму «русь» датируют временем до середины IХ века. В территориальном значении это название начинает распространяться с момента захвата Олегом Киева, а затем было перенесено на древнерусскую народность[406]. Параллельно с тем они с 1994 г. утверждают, что летописец «различал и противопоставлял «русь» и «варягов» как разновременные волны скандинавских мигрантов, занявших различное положение в древнерусском обществе и государстве». Первых исследователи видят в скандинавской дружине Олега и Игоря, известной как русь, т. е. гребцы, участники похода на судах, ставшей называть варягами своих же соотечественников, что позже приходили «на Русь в качестве воинов-наемников и торговцев, как правило, на короткое время», а затем и все население Скандинавии[407]. Авторство этой мысли принадлежит , в ходе обсуждения своей диссертации пытавшегося доказать оппонентам, что «у варягов, которые в течение нескольких поколений жили в России, название варяги постепенно вышло из употребления, и его заменило название руссы; в последующие же времена варягами назывались только те, кто вновь прибывал из заморских стран, чтобы сражаться под русскими знаменами», а именно, «наемные воины из датчан, норвежцев и шведов…»[408].

В отношении объяснения имени «Русь» из «руотси», коим финны называют шведов, правомерно задал вопросы, на которые норманизм не способен дать ответа: почему финны и эстонцы Русь называли «Вене», хотя с именем «Русь» они должны были сталкиваться очень часто, а шведов обозначали «Руотси», «не известным германским языкам, а в финских не имеющих подходящего для этноса значения?». Он также справедливо заметил, что «близость звучания «русь» и «руотси» мало что дает: «финны называют эти две страны совершенно разными именами, к тому же равно неизвестными ни в той, ни в другой стране»[409]. Правота слов ученого особенно видна в свете мнений известных норманистов прошлого и современности. Так, -Рюмин находил «странным», чтобы скандинавы сами называли «себя именем, данным им финнами». «Возможно ли в действительности, ¾ вопрошал , ¾ что скандинавы, пришедшие на Русь, взяли себе имя в той форме, которая была искажена финнами, встретившимися им на пути?». И если имя «русь» произошло от искаженного финского ruotsi, то как объяснить, завершал историк свою мысль, что это название (в форме «рось») «было известно византийцам задолго до прихода варягов в Новгород?». По словам , полагать, что скандинавы «стали в южной Руси называть сами себя «Русью» потому, что так их называли финны, едва ли кто решится». Польский историк Х. Ловмяньский заметил, что лингвисты «превысили границы своих исследовательских возможностей, утверждая, что слово русь должно было непременно произойти из Ruotsi»[410].

Несостоятельность мнений о скандинавской этимологии имени «Русь» не устраивает не только историков. На современном уровне развития науки это уже настолько очевидно, что от нее отказались авторитетные зарубежные лингвисты, не сомневающиеся, следует подчеркнуть, в норманстве варягов: швед Ю. Мягисте и немец Г. Шрамм. Последний, «указав на принципиальный характер препятствий, с какими сталкивается скандинавская этимология, даже предложил выбросить ее как слишком обременительный для «норманизма» балласт», говоря при этом, что норманская теория «от такой операции только выиграет»[411]. Наш соотечественник лингвист , видя в варягах скандинавов, своими изысканиями показал, что этноним «русь» появляется в южнонемецких диалектах не позже рубежа VIII—IX вв., «а возможно, ― добавляет он, ― и много ранее». Этот факт, специально заостряет он внимание, усугубляет трудности в объяснении имени «Русь» от финского Ruotsi. И оригиналом заимствования древневерхненемецкого термина Ruzzi послужила, заключает ученый, славянская форма этнонима, «а не гипотетический скандинавоязычный прототип *rōps-». Говоря о производности Ruzzi от Rut, он допускает, что последний был известен южнонемецким диалектам еще в до-древневерхненемецкую эпоху, уже около 600 года. Опираясь на показания житий Стефана Сурожского и Георгия Амастридского, исследователь констатирует, что «какая-то Русь была известна в Северном Причерноморье на рубеже VIII и IX вв.», т. е. до появления на Среднем Днепре варягов[412].

Свои сомнения в правомерности увязывать имя «Русь» со скандинавами выразили другие специалисты, также признающие норманство варягов. Горский на широком материале продемонстрировал, что аргументация в пользу скандинавской этимологии не представляется убедительной и содержит ряд фактических ошибок. Седов доказал, что построение rōps>ruotsi>rootsi с историко-археологической точки зрения «никак не оправдано». Если оно действительно представляет собой западнофинское заимствование из древнегерманского, то его, подчеркивает ученый, следует отнести ко времени до распада прибалтийско-финской этноязыковой общности, т. е. до VII—VIII вв., когда уже началось становление отдельных западнофинских языков (на чем как раз настаивают и ). Но археология, напоминает Седов, фиксирует заметное проникновение скандинавов в западнофинские земли только в эпоху викингов, т. е. значительно позже, поэтому рассматриваемое построение не может быть отнесено к первой половине и середине I тысячелетия н. э.[413]. пришел к выводу, что южнонемецкая форма Ruzz- / Ruz имела корень Rut - / Rut-en «из кельтско-вульгарнолатинского незадолго до 600 г.». говорит, что этноним Ruzzi / Ruszi является «просто немецкой латиноязычной транслитерацией древнерусского русьци (русъци)», обозначавшего собой славянский народ или даже примитивное государственное образование в Среднем Поднепровье, зафиксированное «Баварским географом», время создания которого датируется 840¾870-ми годами[414].

Остается в данном случае добавить, что в посмертно изданной статье «Происхождение Руси», рассмотрев все известные на то время свидетельства о руси, признал, что «россы приняли свое название не от скандинавов». От скандинавской природы происхождения имени «Русь» отказываются сейчас и самые активные сторонники норманизма. Так, уже говорит, что уверенное соотнесение руси «со скандинавами безоговорочно принять нельзя», и предложил понимать под ними особую группу торговцев, в которой могли быть представители разных этносов: скандинавы, славяне, возможно, финны. «В целом, ― заключает ученый, ― термин русы имеет не этнический, а если можно так выразиться, геосоциальный смысл»[415]. Но летопись представляет варяжскую русь не «этносоциальным» или «геосоциальным» термином, а народом, при этом конкретно указывая, в каком районе балтийского Поморья он проживал.

[1] О жилищах древнейших руссов. С. 101.

[2] «Варяги» и «Русь»… С. 33; его же. Источниковедение… С. 197; его же. Облик.... С. 232, 250.

[3] ЛЛ. С. 18, 44, 74, 127, 140, 144, 145; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 13, 14, 34, 63, 115, 130-131, 135-136.

[4] Рассуждения... С. 19-20, 61-62, 65-66; О народах... С. 84, 89, 100; Русская историография ХVIII века. Ч. II. С. 228.

[5] Примечания... С. 80; его же. Критические примечания на первый том истории князя Щербатова. Т. I. СПб., 1793. С. 113, 115-119, 165, 171-172, 256.

[6] Нестор. Ч. I. C. 274.

[7] Тhunmann J. Op. cit. S. 374-377.

[8] Нестор. Ч. I. С. 317.

[9] Происходят ли руссы… С. 39; Норманский период… С. 2, 33, 70, 101, 109; его же. Г. Гедеонов… С. 14; Литва или Скандинавия // Отечественные записки. Т. CXXIX. № 4. Отд. I. СПб., 1860. С. 379-380, 382.

[10] Русская история с древнейших времен. Т. I. М., 1910. С. 58; его же. Русская история с древнейших времен. Т. 1. М., 1920. С. 20; его же. Борьба классов и русская историческая литература. Изд. 2-е. Л., 1933. С. 14; Начало христианства Руси. С. 83; Указ. соч. С. 187; Stender-Petersen A. Varangica. S. 248, 250; Древняя Русь. С. 294; Русь и норманны. С. 170, 207, примеч. 3.

[11] , Скандинавы на Руси... С. 58, 62, 67; Древнерусская литература. Восприятие Запада в XI―XIV вв. М., 1996. С. 108-109.

[12] «Сказание о призвании варягов». С.13; Древняя Русь… С. 62; Рюрик... С. 145-146; Ладога IX―XII вв... С. 176.

[13] Указ. соч. С. 222; О мнениях... С. 68; О древностях России. Новые толки и разбор их. СПб., 1836. С. 13; О нашествии завислянских славян на Русь до Рюриковых времен. М., 1848. С. 23, 25; Разыскания... С. 236; «Русь» и «варяги» (происхождение слов). Заметки для выяснения древнейшей истории Петербургского края. СПб, 1898. С. 30; История... С. 350; Происхождение... С. 22.

[14] Скандинавские саги. С. 76; Начало Руси. Svarek 2. С. 299.

[15] Указ. соч. // Ученые записки Саратовского университета. С. 96; Происхождение названий «Русь»... С. 7, 9; его же. Происхождение русского народа. С. 154; Славяне и Русь. С. 421, примеч. 159.

[16] ЛЛ. С. 74.

[17] «Русская земля»... С. 146; Указ. соч. С. 197-198.

[18] Указ. соч. Вып. II. С. 21.

[19] ЛЛ. С. 198, 426, 485, 487, 496.

[20] ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. С. 187; там же. Т. VII. СПб., 1856. С. 160; там же. Т. 10. С.139.

[21] НПЛ. С. 22, 23, 26, 91, 93, 95, 206, 208, 212, 304, 330, 331, 333, 337, 350, 362, 384, 385, 424.

[22] О географических сведениях... С. 205; Основные принципы... С. 68.

[23] НПЛ. С. 468.

[24] Софийский временник или русская летопись с 862 по 1534 год. Ч. II. М., 1821. С. 401; ПСРЛ. Т. III. СПб., 1841. С. 71; там же. Т. VI. СПб., 1853. С. 42-43, 49, 241; там же. Т. VIII. СПб., 1859. С. 216, 229, 233, 236, 244; там же. Т. XXII. Ч. 2. Пг., 1914. С. 234-235; там же. Т. 10. С. 220, 225; там же. Т. 11. С. 123, 127, 235; там же. Т. 12. М., 1965. С. 239, 244, 249; там же. Т. 15. Вып. 1. М., 1965. Стб. 73; там же. Т. 26. М., Л., 1959. С. 296; там же. Т. 31. М., 1968. С. 92, 133, 163, 207; ПЛ. Вып. 1. С. 118-119, 124, 134; там же. Вып. 2. С. 262, 269, 275.

[25] Летопись Двинская. М., 1889. С. 11, 15, 22-23, 27, 30, 35, 41, 101, 113, 124.

[26] РНБ. Собр. Погодина. № 000. Л. 310 об.; Эрмитажн. собр. № 000. Л. 367; Эрмитажн. собр. № 000. Л. 144.

[27] СГГД. Ч. 2. С. 68; О договоре Новгорода с немецкими городами и Готландом, заключенным в 1270 году. СПб., 1855. С. 33; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. I. СПб., 1883. С. 15-18, 140-141, 144, 205, 212, 217, 233, 303, 305, 314, 317, 422; Русские акты Копенгагенского государственного архива, извлеченные // РИБ. Т. XVI. СПб., 1897. Стб. 37, 179; Сб. РИО. Т. 129. С. 97; ГВНП. С. 55, 61, 68, 71, 74, 78, 81-83, 102-103, 106, 124, 127.

[28] Татищев. С. 28; Указ. соч. С. 66.

[29] Полн. собр. соч. Т. 9. С. 416, 431, 596; там же. Т. 10. С. 28, 37-39, 41, 44, 228, 244, 271, 273-275, 283, 299, 479, 496, 793, примеч. а на с. 14, примеч. а на с. 38.

[30] «Варяжское заморье» русских летописей (X¾XVII вв.) // Дискуссионные вопросы российской истории. Арзамас, 1995. С. 21-27; его же. Русские летописи… С. 118-123; его же. «За море», «за рубеж», «заграница» русских источников // Сб. РИО. ТС. 146-168; его же. Комментарии. С. 526, коммент. 34.

[31] ЛЛ. С. 4, 18-19.

[32] ЛЛ. С. 3.

[33] Указ. соч. С. 35.

[34] Гельмольд. Указ. соч. С. 195.

[35] Из рассуждения о Русской Правде. C. 354; Указ. соч. Т. III. Примеч. 243.

[36] Указ. соч. С. 311; О торговле Руси с Ганзой до конца ХV века. СПб., 1879. С. 77-78; Экономические связи России с Данией и Норвегией в IX¾XIV вв. // Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970. С. 15; Археологические очерки истории новгородской торговли X¾XIV вв. М., 1978. С. 55.

[37] Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 386.

[38] Два вида русов... С. 200.

[39] Сказание... С. 2, 7, 42-43, 51, 74-75, 81-82; его же. Разыскания... С. 3, 338-339, 396; Остромирова летопись. С. 46; его же. Древняя Русь. С. 218, 290, 294; «Варяги» и «Русь»… С. 30; его же. Падение Перуна. С. 156.

[40] Се Повести временных лет… С. 47.

[41] БАН. 24.4.35. Л. 16; 16.12.5. Л. 28; РГБ. Ф.205. № 000. Л. 14-14 об.

[42] Мысли... С. 130; Указ. соч. С. 358.

[43] ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. С. 88; там же. Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. С. 11; там же. Т. IV. Ч. 2. Вып. 1. С. 11; там же. Т. 9. С. 9; там же. Т. 15. Стб. 13, 29-30, 142; там же. Т. 33. С. 13; ПЛ. Вып. 1. С. 8; там же. Вып. 2. С. 73.

[44] ЛЛ. С. 19; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 14; НПЛ. С. 106.

[45] Указ. соч. С. 36.

[46] Морошкина... С. 336, 367-368; Откуда идет Русская земля. С. 45; его же. История древней русской словесности. Кн. I. Киев, 1839. С. 43; Славянский сборник... С. XXVI.

[47] Указ. соч. С. 60; Указ. соч. С. 28; История... С. 330.

[48] Что значит... С. 2-3, 5-7, 10, 12, 15-16; его же. Историко-критические... С. 2, 4-6, 10-11, 14, 82.

[49] Историография с древнейших времен по XVIII век. С. 96.

[50] НПЛ. С.93, 333; Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю. Л., 1987. С. 72, примеч. 21.

[51] , Скандинавы на Руси… С. 63, примеч. 13; Картина славянского мира... Представление... С. 54.

[52] Ф. Немцы в русской языковой стихии // Германия и Россия: события, образы, люди. Сборник российско-германских исследований. Вып. 2. Воронеж, 1999. С. 6; Указ. соч. С. 34.

[53] Древнерусские княжеские жития (обзор редакций и тексты) // ЧОИДР. Кн. III. М., 1915. С. 128, 136, примеч. 2 на с. 38.

[54] Полн. собр. соч. Т. 6. С. 33-34; Морошкина. С. 367-368; Историко-критические... С. 40-41; Откуда идет Русская земля. С. 44-45; его же. История... С. 43.

[55] История... Кн. 1. Т. 1-2. Примеч. 147 к т. 1; Указ. соч. Ч. 1. С. 139-140; «Варяги» и «Русь»... С. 32-33; Славяне и Русь. С. 214.

[56] ЛЛ. С. 25-26, 83-85, 104-106, 109, 112; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 18-19, 72, 74, 93-94, 97, 100; НПЛ. С. 132-134, 149, 154.

[57] Падение Перуна. С. 23-25, 38.

[58] ЛЛ. С. 192; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 190.

[59] ЛЛ. С. 447, 462, 486, 497.

[60] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 666-667, 765, 813-816, 818, 821, 836, 874.

[61] ЛЛ. С. 454-456.

[62] Наименование западноевропейцев в ранних русских источниках // Вехи минувшего. Ученые записки исторического факультета ЛГПУ. Вып. 2. Липецк, 2000. С. 214-227.

[63] НПЛ. С. 39, 132-134, 148-149, 183.

[64] Там же. С.66, 72-73, 77-78, 80, 86-88, 98, 258, 261, 264, 272, 282-283, 294-297, 307, 316, 318-319, 329, 341, 346, 354-356, 362, 368-371, 374, 378, 383-384, 399-404, 408, 412, 423-425.

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8