Мафия бессмертна

С нами женщины, все они красивы,

И черемуха, вся она в цвету.

Может, случай нам выпадет счастливый:

Снова встретимся в городском саду.

Б. Окуджава

-  Несмотря на то, что у Пушкина есть отдельные пессимистические стихотворения, например, «Дар напрасный, дар случайный», центральными мотивами в творчестве Пушкина остаются ощущение гармонии мироздания и чувство причастности...

Лекции надо чаще переписывать! И дело не в том, что старые плохие, а новые будут хорошие. Просто, когда десятый раз повторяешь одно и то же – самой скучно. А когда тебе скучно, им тоже будет скучно, о чем бы речь ни шла. Энергетика передается.

-  На этом заканчиваем. Что-то вы текст сегодня хорошо знаете! Ах, да, я ведь самостоятельную обещала дать. И забыла. Ну, ничего, в следующий раз... Следующая тема – «Евгений Онегин».

Они ушли. Я вышла на улицу, в теплые осенние сумерки. Хорошо: листья желтые, красные шуршат. Машины с разноцветными огнями. И вместо того, чтобы идти на работу добивать диссерку, я пешком через полгорода иду домой. Наедине со своими мыслями, которые уже неделю меня изводят.

А сколько лет я его не вспоминала! Узнав о Сашкиной смерти, я погрустила пару дней, а потом нашлись дела поважнее. Да мы, вообще-то мало общались. Разговаривали, наверное, несколько раз, и то о пустяках.

В детстве мы каждый год ездили на одну и ту же базу отдыха, а познакомились, когда нам было по пятнадцать лет. Сидели за одним столиком в столовой. Я с мамой и он с мамой. Я ему завидовала. Мамочка его обожала, каждое его желание старалась угадать. С утра не будила, относила ему завтрак в постель. За обедом Сашенька капризничал: «Мам, ты какой хлеб взяла? Опять горбушку? А ложка почему кривая?» Мама спешила исправиться. Моя матушка дома ахала: «Какой Сашенька нежный ребенок! Как он относится к мамочке!» Сашку вообще, на моей памяти, всегда все любили, хотя он, казалось бы, ничего специально для этого не делал.

Мы, ровесники, общались в одной компании. Я из этих дней помню мало. Я тогда была влюблена в своего одноклассника, с которым мы поссорились весной. Скучала страшно, загородом – особенно. Здесь нельзя было даже пройтись по нашим улочкам, нельзя было надеяться на случайную встречу. Из всех летних посиделок я помню один только вечер. Нас в беседке было четверо: три девочки и Сашка. Мы думали, во что еще поиграть, и Сашка предложил погадать кому-нибудь на четырех королей.

-  Погадай мне! – я решила посмеяться. – Это будешь ты, это – Вовка, это – Димка, а это... – ну, пусть Сережка.

Вообще-то, королей обычно загадывают молча, про себя, но я решила, что будет веселее вместе с подружками следить, как ложатся карты. Король, рядом с которым окажется больше всего карт, меня любит. Сашка начал раскладывать карты и в какой-то момент отбросил в сторону одну, предназначавшуюся его королю. Я поймала его за руку:

-  А ты не жульничай! – Все засмеялись. Он так смутился, что я подумала, что, пожалуй, я ему правда нравлюсь.

Не помню, о чем мы с Сашкой говорили, когда я проболталась, что мне ужасно хочется в город. Он привязался: «Почему?» Надо было срочно что-то соврать, а что – непонятно. И я начала бормотать, что у меня в городе друзья, книги и музыкальная аппаратура. Разговор сник.

На следующий день Сашка подошел с двумя приятелями. После пары незначащих фраз самый бойкий из них, Андрей Колосов, спросил:

-  А правда, что тебе с нами скучно? Разговаривать не о чем? Ты такая умная и только с умными разговариваешь?

Я думала: они меня побьют. Я сказала как можно жестче, чтобы они не видели, как мне страшно:

-  Да, мне здесь не нравится. И я не хочу с вами разговаривать.

Встала и ушла, спиной чувствуя тишину.

Это было в конце смены, я надеялась, что к следующему году все само забудется. Но на следующий год Сашка меня сторонился, и я к нему не подходила. Они собирались своей мальчишеской шайкой, и, проходя мимо, я видела, что там у них очень легко и весело. Мне хотелось помириться, но не хотелось подходить первой. Я только продолжала брать у Сашки велосипед покататься. Не хочет со мной общаться, ну и не надо. Не оставаться же мне теперь без велосипеда. Я постепенно догадалась, что бить меня никто не собирается. Однажды я прокаталась на велике часа полтора, а когда вернулась, увидела всю компанию, которая давным-давно поджидала этот велосипед: они договорились куда-то вместе поехать. Пока я слезала, мне никто слова не сказал, но как они на меня смотрели!

И это лето закончилось и наступило следующее. Тогда в моде были ролики. Мальчишки (обычно – мальчишки) прошивали толпу лавиной черных стрел, волосы развевались, одежда хлопала на ветру. У Сашки тоже были ролики, и он гонял на них не хуже других, и однажды разбился, отшиб себе все, на чем сидят. Это было перед отъездом на базу, и поэтому в то лето он не ходил купаться, чтобы, как он выражался «людей не пугать». Я, разумеется, этого не знала.

Ах, как я помню тот изгиб речки, который был нашим пляжем! Над водой качались круглые ягоды рябины. За тонкими стеблями осоки дрожали солнечные блики. Зной растекался медленно, смешиваясь с запахом сосен и черт знает какой травы. И черная вода, в любую жару холодная, тугая, прозрачная.

Однажды я увидела там Сашку в джинсах и рубашке. Андрюшка кричал ему из воды:

-  Дроздов, иди сюда. Никто на тебя не смотрит.

Потом:

-  Иди хоть в одежде.

Потом Андрюшка, дурачась, плеснул в него водой, и еще раз, и Сашка, уже мокрый, подошел, тоже начал брызгаться и остался барахтаться в воде.

Через несколько дней мы с подружкой гуляли и вышли к реке. Там мальчишки играли в догонялки на лодках. Одна из двух лодок маялась, она должна была догнать и боднуть другую, тогда уже другая лодка маялась. Кто-то крикнул Сашке:

-  Сядь по нормальному. Уйди с носа на корму: ты лодку топишь.

Саша не ответил, а Андрей крикнул погромче:

-  Понимаешь, он упал на это место, и теперь у него там все болит. Он по нормальному сесть не может.

Саша обиделся:

-  Что ты орешь?

Андрюшка отмахнулся:

-  Успокойся, никто ничего не слышал...

Скоро они закончили играть, и мы все начали подниматься по тропинке. Кто-то предложил сыграть в дурака. Сели играть. Сашка устроился напротив меня, привстал, обо что-то споткнулся и потерял равновесие. Я испугалась, что он стукнется спиной о перекладину, потянулась к нему, понимая в то же время, что ничего не успею сделать. Он резко остановился (не знаю, как он это сделал, наверное, держался за что-нибудь так, чтобы я не видела) и, глядя на меня, засмеялся. Потом закрыл лицо руками.

Андрюша смотрел на нас, смотрел и сказал задумчиво:

-  Ты мне вот что объясни, Дроздов: почему ты не купаешься?

Сашка, закрывшись рукавом так, чтобы я не видела его лица, повернулся к Андрюшке. В ответ на это Андрей проворчал:

-  Ну, что случилось-то? Что случилось? Пойдем купаться!

И, когда мы доиграли, они действительно пошли к реке.

В тот же вечер мы играли в мафию. Я в мафию редко проигрывала. И Сашка, как я заметила, тоже. Но раз на седьмой-восьмой мы оба по жребию стали мафией. И нам так понравилось мгновенно возникшее чувство общности, что это тут же все заметили. Тот же Андрюшка нас и расколол:

-  Вот эти двое. Их и надо убить... Ну, давайте сначала его, потом ее.

И нас убили. И мы были очень довольны. Сашка сказал:

-  Мы погибаем, но мафия бессмертна.

И все-таки что-то очень важное осталось между нами несказанным.

Почему мне так стыдно? Я ни в чем не виновата. Кто угодно это подтвердит. Почему я тогда же (кажется, лучше всего было бы именно тогда) не попросила у него прощения? Почему не сказала, что мне давным-давно хотелось с ним поговорить? Что мне разные люди рассказывали, какой он интересный человек? Почему не попросила показать его рисунки, о которых мне тоже рассказывали?

Что бы это изменило? Мы все равно бы потом поругались, может быть, еще хуже. Я никогда не умела общаться с ранимыми людьми. И вообще я кого угодно достану. Надо было родиться не мной. Так если бы я тогда сказала то, что мне на самом деле так хотелось сказать, что бы это изменило? – Откуда я знаю?

А все зависть и трусость. И вечное желание кому-то что-то доказать. Ах, какая я независимая! Сколько раз я вставала одна перед толпой, чтобы сказать то, что точно никому не понравится! А вот подсчитать сейчас, сколько разных вещей я делаю каждый день для того, чтобы кому-то что-то доказать... Диссертацию пишу, в университете работаю, с людьми общаюсь, в основном, с теми, которых видела в гробу и в белых тапках. Поддерживаю нужные контакты. Сейчас вот покупаю пиво – оглядываюсь по сторонам: не увидел бы кто из учеников. Здравствуй, Антон Палыч Чехов!

Надо сходить на консультацию к психологу. Он объяснит, что никакой совести не существует. Есть только психологическая травма на фоне нервного перенапряжения. В наше время и синяки, и совесть лечатся гораздо быстрее, чем раньше. До чего дошел прогресс!.. Были бы деньги.

Душа болит так, как будто ее прищемили дверью.

Дальше я ничего не могу вспомнить про Сашку. Потому что в те дни я познакомилась с Игорем, и это захватило все мое внимание. Игорю было двадцать пять лет, и с ним было ужасно интересно. Когда он, такой взрослый, высокий, шел рядом со мной, я чувствовала себя тоже очень взрослой, состоявшейся. Игорь любил спорить на философские темы из области фантастики, и мне было приятно сгоряча решать судьбу мира, чувствовать, что какая-то тайна, до которой еще никто не дотрагивался, так близко – только руку протяни. Игорь меня дразнил, говорил, что в штормовке я похожа на черепашку-ниндзя. Я обижалась, но мы всегда как-то быстро мирились, и я думала, что я ему все-таки нравлюсь, если он со мной так много общается.

Сашку в следующий раз я увидела только год спустя, да и то в день отъезда. В то лето всю смену Игорь по утрам прогуливался со мной, а по вечерам – еще с двумя девицами. Он говорил, что мы все просто знакомы и никто никому ничего не должен. Я злилась и хотела доказать, что ему никто кроме меня не нужен. Под конец мне это надоело и, когда в последний день Игорь пришел и предложил продолжить знакомство в городе, я прогнала его вместе с той бумажкой, на которой он написал свой телефонный номер.

Через два часа я сидела в электричке, злая как черт. В тот же вагон с противоположной стороны вошел Сашка с мамой. Он изменился, я бы его не узнала, если бы он не был с мамой. Я привыкла его видеть не то, чтобы всегда веселым, но – светлым, умеющим видеть в жизни радость и делиться этой радостью с другими. Теперь -то холодная усталость. Его маму тоже можно было не узнать: она очень постарела. Поезд тронулся. Через несколько минут я почувствовала на себе долгий Сашкин взгляд. Разговаривать не хотелось. Мне было плохо, я понимала, что скрыть этого не сумею. И наверняка Саша все про меня знает. Сам не видел, так рассказали. Сначала я попробовала его взгляд не замечать. Потом встретилась с ним глазами и одними губами сказала: «Уйди». Я знала, что он прочитает не по губам, а по глазам. Он отвернулся. Потом опять тот же взгляд, та же просьба во взгляде: «Поговори со мной, пожалуйста. Может быть, я смогу тебе помочь». Я так же, как в прошлый раз, ответила: «Исчезни». И еще раз тот же взгляд, и опять я его оттолкнула. Наконец, Сашка исчез насовсем за чужими спинами, рюкзаками, сумками. Электричка стучала, заполнялась людьми, набирала скорость. Это был последний раз, когда я его видела.

Года через три моя мама случайно встретила на улице его маму. Спросила: «Как Саша?» Выяснилось, что его уже год как нет в живых. Сашина мама рассказала, что пять лет назад Сашин отец полюбил другую. Сначала изменял, потом перестал скрывать, потом ушел туда жить, потом позвонил и сказал, что та женщина ждет ребенка и ему нужен развод. А она не могла поверить, что самый любимый человек ушел навсегда. Она ждала его, плакала, пыталась придумать, что могло бы вернуть его. Сашка утешал ее, но не мог утешить. В доме всем стало тяжело находиться. В то лето Сашка хотел уехать куда-нибудь хоть на две недели. Какой-то приятель зазвал его в поход в горы. Позже от его спутников удалось узнать следующее. Саша в горах был впервые, и всех раздражала его неловкость. Однажды он рассыпал общие макароны, и его долго ругали. Кто-то еще вспомнил, что вроде как-то под вечер он жаловался, что плохо себя чувствует, и хотел, чтобы все скорее кончилось. Однажды, когда они поднимались на какой-то пик, веревка, соединявшая группу, оборвалась. Сашка остался без страховки на небольшом уступчике между пропастью и отвесной скалой. Ему было велено подождать полчаса, пока все доберутся до нужной площадки: тогда те, кто посильнее, вернуться и его вытащат. Дело было к вечеру, до площадки добрались позднее, чем рассчитывали, и решили не рисковать, отправиться за Сашкой с утра. Вероятно, он попробовал подняться сам или оступился по неосторожности... Наутро его нашли мертвым под тем уступом. И было ему двадцать лет.

Вот я иду сейчас, допиваю вторую бутылку пива. Уже поздно, но все еще тепло. Огни танцуют, скользят мимо. «Что? – говорю я себе. – Ты больше так не будешь? А больше уже и не надо. Да, ты больше так не будешь. Ты будешь мудрой и нежной, ты выйдешь замуж за молодого и красивого, добьешься блестящих успехов. Друзья будут дивиться, какая ты крутая. На ребенка своего будешь смотреть: учись, мол, пока я жива. А у Сашки ничего больше не будет после той страшной ночи». Меня пошатывает, я ерничаю, проклинаю свою дурацкую несложившуюся жизнь. А как представлю, что он чувствовал в ту минуту, когда уже понял, что это конец... Каким уютным, мучительно-сладким кажется тогда мне мое прошлое! Приятно вспомнить, что у Игоря скоро день рожденья, и я приду его поздравлять с чем-нибудь вкусненьким. Сколько мы нервы друг другу помотали... Но нам будет тепло вместе в его коморке. Мы живы.

А как хотелось бы думать, что Сашка идет сейчас где-нибудь по такой же освещенной огнями улице, набирает на мобильнике номер какой-нибудь женщины...