Вещная онтология Аристотеля vs. событийная онтология Трактата

Abstracts: В истории философии можно выделить следующие основные типы онтологии: онтология вещей («Мир состоит из вещей»; Аристотель), онтология свойств (Платон) и онтология отношений (Витгенштейн). На этой основе будет выявлена специфика онтологии «фактов», или событийной онтологии, описание которой дано в «Логико–философском трактате». В статье будет представлена авторская интерпретация Трактата, на основе следующих положений. Во-первых, онтология Трактата представляет собой логизированное описание мира, т. е. является логической онтологией. Во-вторых, событийная онтология Трактата не постулирует наличие в мире неизменных сущностей типа аристотелевских «вещей» («Мир состоит не из вещей, а из фактов», Трактат, аф. 1.1), т. е. имеет несубстанциональный (невещный) характер.

В истории философии можно выделить три возможных типа онтологии[1]. В первой из них утверждается, что мир «сделан» из вещей, которые являются его исходными первоначалами. В античности эта, тяготеющая к номинализму, вещная онтология был представлена, например, концепциями Аристотеля и Демокрита, которые, несмотря на их различия, тем не менее, принадлежат к онтологии одного типа. Их отличие лишь в масштабе вещизма: в первом случае постулируется, что мир состоит из вещей; во втором утверждается что «кирпичиками» мира являются атомы (элементарные частицы) как микровещи, из которых, в свою очередь, состоят стандартные для нас вещи. Причем именно вещная онтология до сих пор остается господствующей онтологией современного миросозерцания (естествознания).

Второй и третий тип онтологии, в отличие от первого, основаны на предикатной трактовке бытия и постулируют не–вещный характер мира. Если мы принимаем классический подход к структурированию предложения (resp. мира) в виде «S есть Pх», то вещная онтология акцентирует свое внимание на том, что «S есть —», где «S есть» представляет собой неразрывный комплекс, а «S» — сущность вещи, которая выступает субстанцией для предикатов вещи (resp. грамматически S выступает субъектом предложения). Предикатные же онтологии — это онтологии типа «— есть Pх», в которых «вещи» (resp. субъекты предложения) являются уже вторичными образованиями и определяются не сущностью, а своими предикатами. Соответственно, бытие при этом соотносится здесь уже не с субъектом, а с первопредикатом «есть» (resp. связкой предложения) и выступает трансцендентальным условием остальных «реальных» предикатов вещи (P1, P2, P3…).

В свою очередь, в предикатной онтологии можно выделить два подтипа. В первом из них бытие выступает как свойство (resp. унарный P1n предикат), где свойство трактуется как неразрывный предикативный комплекс «— есть P1n». Именно свойства вещей онтологически первичны, а вещи, являясь онтологически вторичными, выступают как «пересечения» свойств (bundle theory of substance). Например, стол — это (нечто) деревянное, прямоугольное, желтого цвета, предназначенное для письма, где нечто полностью предопределяется своими свойствами (как унарными предикатами). Первой и определяющей теорией такого типа является онтология Платона, поэтому эти онтологии могут быть названы онтологиями платоновского типа. Можно показать, что в такой трактовке идеализм Платона никаким идеализмом в расхожем понимании этого слова не является: первичность платоновского «мира идей» можно понимать как простое признание первичности свойства (предикативного комплекса «есть P1n») по отношению к вещи (субъекту S). Более того, подобные концепции (онтологии платоновского типа) более реалистичны, по сравнению как с онтологиями аристотелевского типа, так и с натуралистическими онтологиями современного естествознания, которые признают реальное существование материи (в качестве универсалии): ведь в опыте нам даны не «скрытые» аристотелевские сущности и не постулируемая современной физикой гипотетическая материя (например, темная материя астрономов), а реальные свойства вещей, которые можно зафиксировать объективно, например, с помощью органов восприятия или приборов.

Следует заметить, что онтологии аристотелевского и платоновского типа, скорее, не исключают, а взаимно дополняют друг друга. Это два разных взгляда на мир, фиксирующие его разные срезы, каждый из которых имеет право на существование (аналогично корпускулярно-волновому дуализму в физике). Они выступают как два необходимых (трансцендентальных) условия существования вещей: первая постулирует наличие единой самотождественной сущности (материи) в качестве необходимой «подпорки» для свойств вещи, а вторая — необходимость «причастности» вещей к миру идей, который выступает условием возможности обладания вещами тем или иным набором свойств.

Экспликация второй из предикативных онтологий в истории философии была осуществлена значительно позже. Бытие трактуется в ней как отношение (n–арный предикат Pkn.), а одним из ее вариантов является «Логико–философский трактат» [2], в котором утверждается, что мир состоит не из вещей, а из фактов (аф. 1.1). При этом факт выступает как что–то отличное от вещи, как некоторое отношение между ними или «комбинация вещей» (аф. 2.01). Тем самым именно отношения являются в Трактате первичными, а вещь определяется тем набором взаимодействий, в которые она может вступить, причем возможность этого, согласно Витгенштейну, уже должна быть «заложена в [самом предмете]» (аф. 2.011 — 2.0121).

Это принципиально отличается от онтологий аристотелевского типа, в которых первичной выступает сущность, а отношение имеет дополнительный к сущности случайный характер: «[существующее] само по себе, т. е. сущность, по природе первичнее отношения — последнее походит на отросток, на вторичное свойство сущего» [Аристотель Никомахова этика 1096а20; Боэций О Троице гл. 5]. На подобное принижение категории «отношение» Платон, предвосхищая рассуждение из Трактата, мог бы возразить так: действительно существует лишь обладающее «по своей природе способностью либо воздействовать на что-то другое, либо [само] испытывать… воздействие» [Платон, Софист 247e], т. е. то, что способно к взаимодействию. Тем самым выявляется еще одно трансцендентальное условие — наличие отношений (взаимодействий), вне которых ни одна вещь в мире не смогла бы существовать (resp. бытие выступает при этом основанием любых «реальных» отношений)[2]. Приписать вещам онтологический статус существования можно только при выполнении всех трех трансцендентальных условий.

Таким образом, можно выделить три типа онтологий: онтологию вещей, свойств и отношений. Каждую из них можно соотнести с тем или иным типом языка. При вещной онтологии ключевой структурой языка выступает институт имен существительных. При трактовке бытия как свойства на первое место в языке выдвигается институт имен прилагательных. При понимании бытия как отношения ключевой структурой языка выступают уже не отдельные слова, будь то существительные или прилагательные, а цельные предложения, в которых выражаются факты взаимосвязи предметов. Например, вместо предложения «Камень падает», что предполагает постулирование существования в мире аристотелевских «первых сущностей» — вещей (здесь: камней), которые могут совершать какие-то действия, при предикатной трактовке бытия как отношения факт падения камня выражается глагольным предложением типа «камнит» [1][3].

***

Перейдем теперь к более детальному анализу онтологии Трактата, понимание которой неоднозначно. Ниже мы представим собственную интерпретацию онтологии «Логико-философского трактата» Витгенштейна. При этом будем исходить из того, что:

— онтология Трактата, изложенная в основном в аф. 1 – 2, представляет собой логизированное описание мира, т. е. является логической онтологией;

— она не постулирует наличие в мире каких-то неизменных сущностей типа аристотелевских «вещей», т. е. имеет несубстанциональный (невещный) характер[4].

Специфика онтологии Трактата состоит в том, что здесь сделана попытка описания мира как системы взаимодействий (взаимодействующих тел), а в качестве ее важного эвристического принципа выбирается изоморфизм мира и языка. Решение данной задачи предполагает определенное соотношение статики (синхронии) и динамики (диахронии). Логический анализ позволяет зафиксировать моментальный снимок имеющихся «положений дел» (Sachlage) или «фактов» (Tatsache), а далее данная «картина мира» может конкретизироваться и обогащаться путем обнаружения новых фактов и получения следствий из старых. Поводом к нашей интерпретации Трактата послужил перевод термина «Sachverhalt» на русский язык (см. [1], [4]) не стандартным термином «событие», а оригинальным термином «со–бытие» (транслитерация.: so–bytie, где bytie = esse), что подчеркивает совместный статус существования объектов, т. е. немыслимость существования объекта «вне возможности его сочетания с другими» (2.0121). Если в классической онтологии вещь мыслится как нечто самодостаточное (закрытое), то в Трактате она предстает как открытая навстречу другим «вещам» со–бытийность; вещь предопределяется присущей вещи системой взаимосвязей, поскольку «существует как бы в пространстве возможных со–бытий» (2.013).

«Простой факт» (Sachverhalt), совокупностью которых в конечном итоге определяется логический мир Трактата (поскольку сложные факты состоят из более простых), изоморфен простому предложению, описывающему некоторое событие типа «На столе лежит книга», т. е. имеет структуру «А–х–В», где «–х–» — обозначает определенное взаимодействие (взаимосвязь) между А и В (2.01). Существенными для понимания онтологии Трактата представляются аф. 2.01 — 2.02, которые фиксируют ее отличие от вещной онтологии. Если для Аристотеля первоэлементами мира являются неизменные по своей сущности вещи «А» и «В», которые и предопределяют «–х–», то для Витгенштейна первичной является функциональная связь «–х–». Тем самым, предметы, по Витгенштейну, нельзя мыслить полностью изолированными, а их вырыв из системы взаимосвязей является слишком сильным огрублением, недопустимым в общем случае.

Что лежит в основании предпринятого в Трактате онтологического поворота? Если предметом нашего анализа является лежащая на столе книга, то для ее описания можно использовать обыденный телесно–визуальный язык, поскольку все предметы нашего мира относятся к «субстанции протяженной» (Декарт). Субстанциональность в данном случае означает, что происходящими с книгой текущими изменениями в принципе можно пренебречь: книга и завтра останется той же самой, а ее тождественность предопределяется сущностью вещи. Но если нам нужно описать какой-то процесс, например импульс электрического тока и создаваемое им магнитное поле, то ток (resp. магнитное поле) уже не является какой-то константной вещью, обладающей неизменной сущностью и существующей наподобие книги. Пример с током побуждает нас более критично отнестись к постулированию аристотелевских сущностей, хотя суть витгенштейновского поворота связана, скорее, не с динамической природой тока, а с тем, что он являет собой пример не чувственно воспринимаемого, как в случае с книгой, «вещи», что указывает на ограниченность телесно–визуального описания, характерного для классической онтологии: в мире присутствуют не только пространственные вещи, но и не–визуальные события, и описание мира, если оно претендует на адекватность и универсальность, должно это учитывать. Таким универсальным языком описания как раз и выступает, согласно Витгенштейну, логика, понимаемая в широком смысле как общее учение о функциях (Г. Фреге). Например, событие тока (ср. с витгенштейновским «фактом») можно описать некоторой формулой, выражающей зависимость силы тока от напряжения и сопротивления (закон Ома), которые здесь выполняют роль базовых конституент. В общем, любое событие задается логико–функциональным пространством («положением дел»), «силовые линии» которого «связывают» находящиеся на них «вещи», т. е. предопределяя ее характеристики, тем самым конституируя ту или иную «вещь».

В каком–то смысле, соотношение вещной и событийной онтологий аналогично соотношению элементарных частиц и полевых структур в физике. Событийная онтология, постулируя первичность полевых структур по отношению к частицам, является холистской в противоположность элементаристской онтологии вещей. Если же обратиться к современной математике, то различие между вещной и событийной онтологиями можно пояснить так. Существующая в настоящее время математика, основанная на фундаменте теории множеств, хорошо согласована с классической онтологией: множество представляется как своеобразное овеществление свойств, т. е. трактуется как мета–вещь, а задающий множество признак выступает как его внутренняя сущность. Для событийной же онтологии более адекватным языком является математическая теория категорий, которая рассматривается в настоящее время как серьезная альтернатива теоретико-множественному подходу. В ее рамках объекты определяются не внутренним, а внешним способом, через систему стрелок, соответствующим взаимосвязям данного объекта.

Понятно, что в событийной (в общем случае — в предикативной) онтологии статус вещей становится другим. На начальном этапе нашего познания никаких индивидуальных вещей — вещей в обычном понимании — нет, а есть неопределенные объекты — квази-вещи, находящиеся во взаимодействии друг с другом, которые можно представить в виде размытых множеств. По мере опытного накопления фактов границы этих множеств, за счет разбиения на классы и «пересечения» однотипных фактов, будут уточняться, и на каком-то этапе происходит такая их детализация, что квази–вещи превращаются в привычные для нас — индивидуальные — вещи.

Поясним вышесказанное на примере с молотком. Согласно аф. 1.1. Трактата, первоначально у нас нет вещи–молотка (resp. понятия молотка), а есть только факт «забивания чего-то чем-то», который описывается предложением «А–х–В». Молоток будет соотноситься здесь с активным компонентом этого факта, с тем–чем–забивают, и этой функции будет соответствовать, например, следующее множество {молоток, камень, рулон бумаги, ваза…}, состоящее из тех предметов, которые в принципе (потенциально) могут участвовать в акте (факте) забивания[5]. Но после того, как мы попытаемся нашим молотком забить в стену «гвоздь»[6], т. е. проверить, является ли истинным этот факт, то окажется, что рулон бумаги истреплется, а хрустальная ваза разобьется. Поэтому на втором этапе «рулон бумаги» и «ваза» будут исключены, а молотку будет соответствовать уже более узкое множество {молоток, камень…}. Если же мы попробуем забить в бетонную стену гвоздь, то и камень, как один из возможных кандидатов на роль молотка, также не сможет выполнить молотковую функцию и поэтому должен быть исключен из первоначального множества. Таким образом, в процессе накопления фактов квази–молоток будет постепенно доопределяться, что и будет означать его «превращение» в привычную для нас вещь — индивидуальный молоток. На уровне языка описанная выше процедура соответствует накоплению фактов «А1–х–В», «А2–y–C», «А3–z–D»…, на основе которого квази–вещь А сначала будет соотноситься с А1, далее — с «пересечением» А1 ∩ А2, потом — с (А1 ∩ А2) ∩ А3 etc. Таким образом, неопределенный характер квази–вещей в функциональной онтологии Трактата указывает на возможность их дальнейшего уточнения, то время как аристотелевские вещи, предопределяемые своей сущностью, логически остаются теми же самыми.

Заключение. Специфика онтологии Трактата достаточно точно выражается с помощью следующей метафоры выдающегося физика–теоретика XX в. Дж. Уиллера. Он предлагает рассмотреть два варианта игры в 20 вопросов. В первом случае, который соответствует стандартной онтологии, вещь дана заранее, и мы должны за 20 вопросов, путем построения соответствующего классификационного дерева, угадать то, что было задумано. Во втором же случае (что соответствует миру Трактата) никакой первоначально данной вещи нет, но поскольку ответы на последовательно задаваемые вопросы (resp. физические эксперименты) должны быть согласованными друг с другом, то совокупность ответов (resp. витгенштейновских «фактов») задает искомую вещь, и поэтому спрашивающий также может «угадывать», точнее, конституировать, первоначально неопределенную вещь (хотя если последовательность задаваемых вопросов будет изменена, то и искомая вещь, возможно, будет другой). В этом смысле онтология Трактата соответствует не только логической, но и квантовомеханической картине мира с ее постулатом о важной роли наблюдателя в познании.

Литература:

1. Логико–философский трактат (в пер. М. Козловой) //Его же. Философские работы. Ч.1. — М.: Изд-во «Гнозис», 1994. (см. также полный текст ЛФТ (перевод 1958 г.))

2. Катречко онтология как четвертый тип онтологии //XXI век:: будущее России в философском измерении (Мат. 2-го Рос. фил. конгресса в 4 т.). Т.1. — Екатеринбург, 1999. — с. 47 — 48.

3. Катречко онтология «Логико-философского трактата» //Рационализм и культура на пороге третьего тысячелетия (Мат. 3-го Рос. Фил. конгресса в 3 т.) Т. 1. — Ростов н/Д: Изд-во СКНЦ ВШ, 2002. — с. 211 — 212. (см. эти работы в моем сводном тексте об онтологии Витгенштейна)

4. О переводе философских работ Витгенштейна // Журнал «Путь» № 8, 1995. — с. 391 – 402 (см. также: //Журнал «Путь» № 7, 1995. — с. 303 – 304) (см. полемику Козловой и Бибихина).

Со-бытийная онтология Трактата [7]

[текст доклада представляет собой развернутое изложение второй части статьи, т. е. оба текста на 70 – 80% совпадают]

Мой доклад будет посвящен онтологии Трактата, интерпретация которой дана в представленном ранее для симпозиума тексте (см. <*[8]*>). Суть моей интерпретации коротко такова. В истории философии можно выделить три типа онтологии: субъектная онтология — онтология вещей (Аристотель) и две противостоящие ей предикативные онтологии — онтология свойств (Платон) и онтология отношений. Онтология Трактата представляет собой разновидность онтологии отношений.

В своем докладе я хотел бы развить данную интерпретацию, а также рассказать чуть подробнее об ее истории возникновения и предпосылках.

Начнем с гипотезы языковой относительности Сепира–Уорфа, суть которой состоит в том, что наше видение мира предопределяется используемым нами языком. В зависимости от этого мы получаем разные онтологии: для языка существительных — онтологию вещей, для языка прилагательных — онтологию свойств, а для языка глаголов — онтологию отношений. Эта гипотеза важна для меня в двух отношениях. Во-первых, тема языка, его взаимосвязь с устройством мира является центральной темой Трактата. Одна из его важнейших идей состоит в том, что основной языковой ячейкой выступают не отдельные слова, будь то существительные, прилагательные или глаголы, а цельные предложения. Такой взгляд на природу языка предопределяет онтологию Трактата, мир которого состоит из фактов как аналогов предложений (Tatsache; аф. 1.1, 1.11). Во-вторых, языковой фактор значим для моей интерпретации Трактата. Дело в том, что первоначально я осваивал Трактат по его русскоязычным переводам, хотя и соотносил свое сложившееся понимание с немецким оригиналом и английскими переводами, и специфичный для русского языка ассоциативный ряд наложил свой отпечаток на мою интерпретацию. Кроме того, при подготовке моего текста и доклада на английском я столкнулся с еще одной языковой трудностью, состоящей в том, что для выражения специфики своей русской интерпретации на английском мне пришлось сделать еще один — обратный — перевод.

* * *

В настоящее время, по аналогии с двумя английскими переводами, существуют два основных перевода Трактата на русский язык: перевод 1958 г. – и перевод 1994 г. – . Одно из их принципиальных разногласий — перевод ключевого термина Sachverhalt. Если в переводе 1958 г. Sachverhalt переводится как «atomic facts», что соответствует переводу Sachverhalt F. P. Rumsey and C. K. Ogden 1921 г., то в переводе 1994 г. Sachverhalt переведен несколько похоже на его перевод у D. F. Pears and B. F. McGuinness 1961 г. как «states of affairs/states of things».

Но именно здесь и сработал языковой фактор, о котором я говорил выше. В переводе 1994 г. важнейший для онтологии Трактата Sachverhalt был переведен с помощью неологизма «со–бытие», который хотя и соответствует английскому «states of things», но имеет еще один, важный для меня, дополнительный смысловой момент, который, судя по всему, даже не до конца был осознан переводчиком. Он связан с дефисным написанием термина «со–бытие», в результате которого русский термин «событие», соответствующий английскому «event» (нем. Eregnis: «событие, происшествие»), обозначает «совместное бытие», «сцепление» вещей, поскольку вторая часть этого термина соответствует латинскому «бытию» (esse), а дефисная приставка «со–» — предлогу «с, совместно». Понимание Sachverhalt как со–бытия смещает смысловой акцент на афоризмы 2.01 и 2.03, в которых говорится, что Sachverhalt — это связь/соединение объектов (предметов, вещей). Точнее, акцент смещается на «соединение» афоризмов 1.1, 2.01, 2.03: мир — это совокупность фактов, а факт — это соединение объектов, связанных между собой наподобие звеньев одной цепи. «Связка» этих афоризмов становится онтологическим центром Трактата, через «фильтр» которых будут трактоваться его остальные онтологические положения. А поскольку Sachverhalt — это простейший «атомарный факт», то он представляет собой совместное–бытие–пары–вещей: например, находящихся здесь стола и стула. Соответственно, пропозицией, описывающий подобный факт, фактом в общем смысле, является утверждение определенного типа (например, «стол находится правее/левее стула»), которое в логике предикатов записывается формулой R(a, b).

Однако это нельзя понимать так, что мир «задается» n–ками вещей, поскольку мир не состоит из вещей. Дословно в Трактате: «мир состоит из фактов, а не из вещей» [«The world is the totality of facts, not of things»; аф. 1.1], но имеющееся здесь отрицание можно усилить. Поэтому со–бытие (Sachverhalt) означает нечто большее, чем просто набор вещей: это такое целое, которое больше суммы своих частей, т. е. n–ки вещей, входящих в состав факта. Тем самым мы вышли на философскую проблему части и целого, которую мы решаем в холистическом ключе (можно показать, что холизм в принципе соответствует позиции автора Трактата). Вопрос теперь состоит в том, что же содержится в целом, делающим его больше суммы частей?

В рамках общего холистического подхода возможны разные подходы. Один из них представлен в русском переводе Трактата 1994 г. М. Козловой. Ее идея заключается в трактовке Sachverhalt как события, что сближает его по смыслу с немецким Eregnis. Тем самым в рамках этой интерпретации со–бытие (Sachverhalt) являет собой динамически протекающий, а первый постулат Трактата переводится уже не стандартным «статическим» выражением «Мир есть все то, что имеет место», а более «динамическим» выражением «Мир есть все, что происходит (случается)». На мой взгляд, это достаточно интересная трактовка Трактата, но она не соответствует его общему духу, поскольку в Мире Трактата ничего не происходит. Трактат представляет собой логическую онтологию, т. е. попытку описать Мир на языке формальной логики. А в логике (resp. языке) нет никаких динамических процессов, она может лишь сделать моментальный снимок уже произошедшего и зафиксировать это в своем формализме. Поэтому эту динамическую интерпретацию принять нельзя.

Более адекватным мне представляет другой вариант холистской трактовки со–бытия. Рассмотрим в качестве аналогии мира Трактата игру в шахматы. Точнее позицию на шахматной доске (кстати говоря, позиция на шахматной доске является «картиной» (нем. Bild) в смысле Витгенштейна; аф. 2.141). Понятно, что смысл шахматной позиции не сводится лишь к набору фигур, т. е. к n–кам вещей из Трактата. Одни и те же фигуры образуют разные «положения дел», или «ситуации» (Sachverhalt, Sachlage). Для задания позиции необходимы координаты имеющихся фигур, и именно это предопределяет состояние Мира. При этом сами фигуры определяются не в своей «первичной интенции», т. е. своими физическими (материальными) свойствами, а той функциональной ролью («вторичной интенцией»), которую они выполняют в шахматах, и, более того, даже эта роль, т. е. значимость фигур в шахматах — переменная величина, зависящая от конкретной позиции, сложившейся на доске: подчас конь важнее ферзя:

Что содержится в шахматной позиции («states of affairs/things»), помимо фигур? В соответствии с аф. 2.0121 Трактата, невозможно помыслить существование шахматных фигур вне шахматного пространства, точно так же, как «пространственные объекты немыслимы вне пространства, а временные — вне времени». Шахматное пространство является аналогом логико–событийного пространства Трактата, в которое погружены обычные вещи, и представляет собой ту первичную данность (суб–станцию как «подлежащее»), которая образует «ткань» (материю) Мира, глубинную основу всех его многочисленных фактов, которые, в свою очередь, фиксируют происходящие в мире процессы. Конечно, шахматы лишь наглядная аналогия и как любая аналогия «хромает». Ее недостатком является то, что само по себе шахматное пространство пассивно, поскольку шахматы являются артефактом человеческой культуры. Напротив, событийное пространство является активным фюзисным началом (архе). Оно подчиняет себе вещи. Его можно сравнить с кристаллической решеткой как некоторой пустотной структурой (ср. с «конфигурацией» из аф. 2.0272), в которую включены вещи Трактата. Эта решетка связывает, подобно цепи, объекты, входящие в тот или иной «факт» (Sachlage = Tatsache = Sachverhalt). Хотя еще более точным физическим аналогом такого со–бытийного пространства Трактата является поле, силовые линии которого «подчиняют» себе вещи (частицы). Собственно «связи», или «взаимодействия», и являются той добавкой, на которую целое «со–бытия» отличается от простой суммы n–ки вещей. В формальной же записи таковым является предикатный символ R, который «связывает» воедино «объекты» a и b, т. е. создает из них со–бытие в качестве их «совместного бытия» (Sachverhalt).

Сделаем следующий шаг. Магистральная линия в интерпретации Трактата состояла в точном задании смысла терминов Sachverhalt, Sachlage, Tatsache. Но при этом практически не уделялось должного внимания интерпретации витгенштейновских вещей/объектов (нем. Gedenständ, Sache; Ding; далее, вслед за Витгенштейном, термины «вещь» и «объект» будем использовать как синонимы). Это, по-моему, является упущением, поскольку факты вводятся в Трактате в противопоставлении (и сопоставлении) с вещами (см. аф. 1.1, 2.01 и далее). И посему без точного понимания смысла Ding нельзя полностью уяснить смысл витгенштейновского Sachverhalt.

Здесь Витгенштейн вполне вписывается в общий критический настрой начала XX в., подвергающий сомнению несомненный онтологический статус физических вещей. Речь идет, например, о работах Э. Гуссерля «Логические исследования» (1900) или Э. Кассирера «Познание и действительность: понятие о субстанции и понятие о функции» (1912). Этот настрой привел к тому, что вместо неясного концепта «физическая вещь» вводится более общий и точный концепт «логическая вещь». Например, для Гуссерля [логической] вещью является все то, что может выступать субъектом предложения «S есть P» (ср. его понятием интенционального предмета).

Правда, в этом своем полагании Гуссерль все еще стоит на аристотелевских позициях, поскольку берет за основу его подход к анализу предложения: вещь предопределяется своей сущностью, которая выступает субстанцией (под–лежащим) для предикатов. Витгенштейн же занимает более радикальную позицию, поскольку выступает последователем, развиваемой в работах Фреге и Рассела, новой логики, которая рассматривается ими как общее учение о функциях. В ее рамках концептуальный каркас аристотелевской логики «субъект – предикат» заменяется на каркас «аргумент – функция», а определяющим становится понятие функциональной связи. Заметим, что это сближает новую логику с математикой, а описанная в Трактате функциональная онтология является ее выражением. Такая смена приоритетов приводит к переосмыслению старого понятия вещи: аристотелевские вещи изгоняются из мира Трактата, их место заменяют факты (Tatsache; аф. 1.1), которые являются теми первичными кирпичиками, из которых состоит Мир (аф. 1.2). При этом языковым эквивалентом факта выступает не существительное, предназначенное для выражения аристотелевских сущностей, а предложение, в которой главное место отведено предикату (глаголу), обеспечивающим «связь объектов» (аф. 2.01). И хотя вещи, как составные части фактов все же присутствуют в Мире, но это уже не аристотелевские вещи, обладающие «внутренней» сущностью, а объекты, определяемые конфигурацией (Konfiguration; аф. 2.0272) «внешних» отношений, т. е. системой функциональных связей в составе того или иного «положения дел» (Sachlage).

Для иллюстрации этого снова обратимся к шахматной аналогии. Согласно Трактату, изначально нам даны не фигуры (resp. «объекты»), из которых мы составляем позиции, а сами шахматные позиции (resp. «факты). Например, нам дана позиция, в которой поставлен мат черному королю с помощью белого коня и белого ферзя. Из нее мы еще не знаем, что представляет собой по сущности «король», «конь», «ферзь», поскольку изначально не знаем как ходит та или иная шахматная фигура. Но знание этой позиции, т. е. неявно присутствующая в ней или выявленная нами при ее анализе система функциональных связей между фигурами, накладывает определенные ограничения на возможные правила их передвижения в шахматах. Из этого «факта», мы можем узнать, что король, например, не может перепрыгивать более, чем на одно поле, а конь, судя по всему, ходит «буквой Г». Последующее же знакомство с другими шахматными позициями позволит более точно выявить функциональную роль, участвующих в них шахматных фигур.

Тем самым в событийной онтологии Трактата статус вещей становится другим. Первоначально никаких аристотелевских, привычных нам, индивидуальных вещей в Трактате нет, а есть, задаваемые не через сущность, а через свои функции, неопределенные объекты, или квази-вещи, которые можно представить размытыми множествами. По мере опытного накопления фактов границы этих множеств, за счет разбиения на классы и «пересечения» однотипных фактов, будут уточняться, и на определенном этапе происходит их превращение в индивидуальные вещи.

Поясним вышесказанное на примере с молотком. Согласно аф. 1.1. Трактата, первоначально у нас нет вещи–молотка (resp. понятия молотка), а есть только факт «забивания чего-то чем-то», который описывается предложением «А—х—В». Молоток будет соотноситься здесь с активным компонентом этого факта, с тем–чем–забивают, и этой функции будет соответствовать, например, следующее множество {молоток, камень, рулон бумаги, ваза…}, состоящее из тех предметов, которые в принципе (потенциально) могут участвовать в акте (факте) забивания. Но после того, как мы попытаемся нашим молотком забить в стену «гвоздь»[9] [соответственно, гвоздь также является квази-вещью; он может быть определен через свою функцию как то(пассивное)–что–забивают], т. е. проверить, является ли истинным этот факт, то окажется, что рулон бумаги истреплется, а хрустальная ваза разобьется. Поэтому на втором этапе «рулон бумаги» и «ваза» будут исключены, а молотку будет соответствовать уже более узкое множество {молоток, камень…}. Если же мы попробуем забить в бетонную стену гвоздь, то и камень, как один из возможных кандидатов на роль молотка, также не сможет выполнить молотковую функцию и поэтому должен быть исключен из первоначального множества. На уровне языка описанная выше процедура соответствует накоплению фактов «А1—х—В», «А2—y—C», «А3—z—D»…, на основе которого квази–вещь А сначала будет соотноситься с А1, далее — с «пересечением» А1 ∩ А2, потом — с (А1 ∩ А2) ∩ А3, etc (см. рис. ниже).

Тем самым в процессе накопления фактов квази–молоток будет постепенно доопределяться и конце концов превратиться в привычную для нас вещь — индивидуальный молоток.

‘hammer1’

{a hammer, a stone, , a roll of paper, a vase… }

‘Hammer2’

{a hammer, a stone}

‘Hammer3’

{a hammer} (this is a fussy set)

В чем состоит здесь концептуальная новизна подхода Витгенштейна? Можно сказать, что его квази–вещи занимают как бы промежуточное положение между привычными для нас понятиями «вещь» и «отношения». витгенштейновская вещь — это аристотелевская вещь вместе с тем набором отношений/связей, в которые она может вступать, т. е. это на уровне «логического образа» не просто «А», а «— А—»[10].

* * *

В заключение я хотел бы привести метафору Дж. Уиллера, выдающегося физика–теоретика XX в. Она, на мой взгляд, достаточно точно передает специфику онтологии отношений, одной из возможных конкретизаций которой и является «Логико–философский трактат» Витгенштейна. Уиллер предлагает рассмотреть два варианта игры в 20 вопросов. В первом случае, который соответствует стандартной онтологии, вещь дана заранее, и мы должны за 20 вопросов, путем построения соответствующего классификационного дерева, угадать то, что было задумано. Во втором же случае (что соответствует миру Трактата) никакой первоначально данной вещи нет, но поскольку ответы на последовательно задаваемые вопросы (resp. физические эксперименты) должны быть согласованными друг с другом, то совокупность ответов (resp. витгенштейновских «фактов»; Tatsachen) задает искомую вещь, и поэтому спрашивающий также может «угадывать», точнее, конституировать, первоначально неопределенную вещь (хотя если последовательность задаваемых вопросов будет изменена, то и искомая вещь, возможно, будет другой).

Таким образом, специфика событийной онтологии Трактата состоит в ее функциональном характере: функциональные зависимости мира выражаются с помощью фактов (Sachverhalt), а образующие «субстанцию мира» вещи (аф. 2.021) — задаются через их функции в составе «положений дел».

* * *

Постскриптум. В заключение доклада я хотел бы уточнить свой главный тезис. Ранее (в статье для симпозиума и первоначальном тексте доклада выше) я выделял три типа онтологии: онтологию вещей, свойств и отношений. Каждая их них связана и (скоррелирована) с соответствующим типом языка: языком существительных, прилагательных и глаголов. Описанная в метафоре Уиллера вторая версия игры в 20 вопросов как раз и соответствует онтологии отношений или онтологии взаимодействий. В дополнении к этому (в добавок к этим типам онтологии) можно выделить еще два промежуточных типа онтологии: онтологию вещей–свойств и онтологию вещей–отношений, в которых аристотелевские вещи заменяются на витгенштейновские квази-вещи. Поскольку свойства и отношения являются предикатами, то эти два типа можно объединить в одну субъектно–предикатную онтологию, которая соответствует онтологии Трактата.

[1] Термин «онтология» будет использоваться нами в двух взаимосвязанных, но несколько разных смыслах. В первом — изначальном — смысле онтология означает учение о бытии, или сущем самом по себе (Аристотель; metaphisica generalis). Во-вторых, онтология — это учение о том, как устроен Мир (Космос), т. е. какие онтологические допущения об устройстве Мира мы принимаем (metaphisica specialis). Далее мы будем говорить о конкретной онтологии (во втором смысле), которая зависит от общего понимания бытия.

[2] Точнее сказать так: если бы даже вещь и существовала, то поскольку она не вступает ни в одно из отношений, то мы никогда не могли бы об этом узнать, поскольку познание также является отношением между объектом и субъектом.

[3] Здесь мы не различаем онтологию действий, связанную с языком глаголов и онтологию фактов (resp. предложений), которые можно отождествить: в любом предложение, по сути, фиксируется тот или ной факт свершившегося действия. Хотя это не исключает выделения онтологии действий в качестве еще одного самостоятельного типа онтологии.

[4] Впервые подобная интерпретация онтологии Трактата была предложена на интернет–форуме «От Канта к Витгенштейну: мир "Логико-философского трактата"» и в наших работах [2, 3].

[5] В рамках вещной онтологии, мы в общем случае можем произвольно назвать молотком любой из этих индивидуальных предметов; в событийной же онтологии вещь задается, прежде всего, через ее функцию.

[6] Понятно, что гвоздь также является квази-вещью (для подчеркивания этого мы применили закавычивание термина), поскольку также определяется через свою функцию — как то(пассивное)–что–забивают, но здесь мы этим для простоты изложения пренебрегаем.

[7] Текст доклада для 31-го Витг. симпозиума (Австрия, август 2008 г).:The 31st International Wittgenstein Symposium, Kirchberg am Wechsel, Lower Austria, 10 – 16 August 2008; Theme will be: Reduction and Elimination in Philosophy and the Sciences

[8] Katrechko Serguei. Ding-Ontology of Aristotle vs. Sachverhalt-Ontology of Wittgenstein //Papers of the 31st International Wittgenstein Symposium (Band XVI). — Kirchberg am Wessel (Austia), 2008. p. 169 – 172.

[9] Понятно, что гвоздь также является квази-вещью (для подчеркивания этого мы применили закавычивание термина), поскольку также определяется через свою функцию — как то(пассивное)–что–забивают, но здесь мы этим для простоты изложения пренебрегаем.

[10] С учетом этого замечания число возможных онтологий можно расширить до пяти. Помимо онтологии «чистых» вещей, свойств и отношений, можно вмести еще два промежуточных типа: онтология веще–свойств и веще–отношений, хотя, поскольку и свойства и отношения относятся к предикатам, то эти промежуточные типы можно объединить в один.